Страница 179 из 230
– Пусть будет. Может, этот подонок захочет доделать начатое и ночью к нам полезет? Уж я‑то его встречу. У меня под лавкой топор, а у входной двери лопату острую оставил. Пожалеет, что руку на тебя поднял, – он поджал губы и потряс кулаком.
– Спасибо, – сказал я и улыбнулся.
– За что? – удивился он. – Я пока ничего не сделал.
Я не стал отвечать, осторожно лег на свою лавку, чувствуя, как внутри разливается боль. Даже руна «Облегчения боли» не смогла полностью ее заглушить. Ну ничего, завтра будет лучше. Я в этом уверен.
* * *
Всю ночь я проспал без снов, а утром, едва открыл глаза, увидел Алевтину, которая сидела на стуле рядом со мной и с серьезным выражением лица смотрела на меня.
– Что‑то случилось? – спросил я хриплым голосом и невольно напрягся.
Она мотнула головой и протянула кружку с остывшим чаем. Я сел и почувствовал резкую боль, что пронзила меня насквозь. Только сейчас я вспомнил о вчерашнем происшествии. Задрав рубашку, переключил зрение и увидел воспаление, оставшееся внутри. Хм, не нравится мне это. Рана хоть и затянулась, но внутри засела болезнь, которая начала расходиться, затрагивая внутренние органы.
Первым делом проверил уровень энергии, нарисовав знаки своего имени. Два знака были яркими, но третий уже еле‑еле виднелся. За всю ночь не восстановился. Ну что ж, неплохо было бы прибегнуть к настойкам Ерофея. Вернее, настойкам Степана, ведь это он собирал и измельчал травы, настаивал их, а Ерофей лишь контролировал и читал рецепт из книжки, которую прятал и хранил как зеницу ока.
Я подошел к полке с настойками и выбрал ту, что больше всего подходила. В составе была календула, ромашка и тысячелистник. Потратив немного энергии на усиление свойств трав, выпил бутылек полностью, а остатки энергии пустил на руну «Исцеления». Боль почти пропала, и я с облегчением выдохнул.
– Я испугалась за тебя, – сказала Алевтина, когда я уже хотел выйти из комнаты.
– Не надо за меня бояться. Со мной все будет хорошо, – заверил я и приобнял ее.
– Если ты умрешь… я тоже умру, – прошептала она и подняла на меня глаза, в которых стояли слезы. – Я никому не нужна. Зачем жить?
Я понял весь ужас, который она вчера испытала. Если меня не станет, то Ерофей прогонит ее из дома. Куда ей идти? К злобной сестре, которая мечтает о ее смерти?
– Послушай меня внимательно, – строго сказал я, заглядывая ей в лицо. – Жизнь – самое прекрасное, что может быть. Никогда не думай о смерти. Даже если со мной что‑то случится или я уеду, ты не останешься одна.
Девушка мотнула головой и опустила глаза в пол.
– Я никому не нужна.
– Нужна! – твердо сказал я. – Нам с Семеном нужна. Полина о тебе беспокоится и очень жалеет. Еще найдутся люди, которым ты будешь нужна. Ты всего лишь должна выбраться из своей ракушки и начать общаться с другими. Никто не знает, какая ты на самом деле добрая, хорошая и заботливая, кроме нас. Я обещаю, что, прежде чем уйду из твоей жизни, обязательно сделаю все, чтобы ты осталась в хороших руках и ни в чем не нуждалась. Поняла?
Я старался говорить уверенно, чтобы она не сомневалась моих словах.
Девушка кивнула и вытерла набежавшие слезы. В это время в комнату заглянул Семен.
– Вы что здесь? Идите за стол, у меня уже все готово.
Как только мы сели за стол, из комнаты, зевая, показался Ерофей.
– Жив? – спросил он, глядя на меня.
– Как видите, – пожал я плечами.
– Больных принимать будешь?
– Нет. Вся энергия ушла на лечение.
– Ясно, – с недовольным видом ответил он и взялся за ложку.
Алевтина и Семен сидели мрачнее тучи. Они оба дорожили мной, поэтому вчерашнее происшествие вывело их из равновесия. Чтобы хоть как‑то отвлечь их от тяжелых мыслей, я решил поговорить о представлении.
– Я вчера все пропустил. Расскажите хоть немного, что на сцене показывали.
Глаза Алевтины тут же загорелись. Она погладила брошь, прикрепленную к домашнему платью, и мечтательно подняла взгляд к потолку.
– Представление как представление, – ответил Семен. – Вышли ряженые, что‑то поохали, поахали, покричали, поплясали и ушли.
– Тебе не понравилось? – уточнил я. – Больше с нами не пойдешь?
– Почему сразу «не пойдешь»? Пойду. Может, что‑нибудь про индейцев или разбойников будут показывать. Про любовь – скука смертная. На такое меня даже не зовите. Ты‑то почему пропустил? Опять спасал кого‑то?
– Девушку отравили.
– Ну и городок у нас, – всплеснул он руками. – То травят, то в спину штырь вгоняют. Я уже не говорю про Кайскую сопку. Там вообще ужас какой‑то происходит. И куда только городовые с жандармами смотрят? На кой черт они нам, если порядок не могут поддерживать?
– Вот ты у них и спроси, – угрюмо сказал Ерофей и кивнул в сторону окна.
Мы все разом повернулись и увидели, что в калитку заходит наш усатый городовой. В дом он ввалился без стука и, уперев руки в бока, спросил, обращаясь к Ерофею:
– Ну что, допрыгались? Уморили кого‑то?
– Доброго утречка, господин, – льстиво проговорил Ерофей. – Может, чаю изволите? Самовар только вскипел, и чай у нас отменный, индийский.
– Ты мне зубы не заговаривай! – прикрикнул городовой на лекаря. – Вчера у всех на виду твоего мальца чуть насмерть не зарезали…
– У всех на виду? Кто‑то видел нападавшего? – воспрял я.
– Нет, его не видели. Только тебя окровавленного. Сам‑то на кого думаешь? – он прошел к столу, подтянул к себе табурет и грузно сел.
– Ни на кого не думаю, – честно признался я. – Может, кто из «Волков» за Гришку мстил.
– Гришки здесь уже нет. Говорят, его в Саратов конвоировали. Там он свою воровскую жизнь начал и больше всего дел наворотил. А малолеток его всех взяли, сидят суда ждут.
Мы с Семеном переглянулись, прекрасно понимая, что не всех малолеток взяли. Кроме Семена кто‑то еще мог остаться.
Городовой снял сумку с плеча, вытащил чернильницу, перо и чистый лист бумаги.
– Показания твои брать буду. Рассказывай, как было.
– Есть ли толк в этих показаниях? – с сомнением спросил я.
– Так положено. К тому же вчера большие люди были свидетелями того, что произошло, и очень просили уладить это дело и найти виновного.
– Кто ж эти большие люди? – осторожно уточнил Ерофей.
– Вас это не касается, – сухо ответил городовой и, обмакнув перо в чернила, приготовился писать. – Рассказывай, как было.