Страница 32 из 38
КАК ВЗРОСЛЫЕ?
Недавно в редакцию одного молодежного журнала пришло письмо. Его написал молодой человек из города Тирасполя Молдавской ССР, Юрий Романенко — рабочий, сварщик, вчерашний школьник: «Уважаемая редакция! Я весьма удручен почти ничем не пресекаемым у нас разгулом сквернословия. Речь, пересыпанную гнусными словами, слышишь на улицах, в троллейбусах, у кинотеатров. Особенно громко „изъясняются“, часто не обращая внимания на присутствие окружающих, молодые люди, слушая которых начинаешь невольно думать, что или они вовсе никогда не учились в школе, или безнаказанность породила у них убеждение, что так и надо, что так было всегда. Я спросил одного такого „любителя“ брани, что его заставляет так выражаться. Он удивился вначале. Потом, подумав, ответил, что просто привык. Не замечает даже. Никто его ни разу не одернул. К сожалению, таких, как он, довольно много. Я считаю, что надо незамедлительно принимать решительные меры для искоренения этой заразы».
Меня радует, что Юрий Романенко прислал такое письмо. Радует, но не удивляет. Потому что подобных писем и я получил немало. Свердловский школьник с горечью рассказывает, как он потерял уважение к отцу, бесстыдно бранящемуся дома в присутствии своих родителей и детей. Паренек из Саратова, подписавшийся только инициалами, сообщает о случае, глубоко его возмутившем: группу выпускников профессионально-технического училища в первый же их заводской день мастер встретил такой похабной речью, что у них, пишет читатель, «пропала охота работать»…
Некогда брань была достоянием ночлежек и злачных мест с сомнительной репутацией: кабаков, барахолок, притонов. Сохранилось даже выражение: «Ругается, как ломовой извозчик…» У отсталых, измученных непосильным трудом людей бранное слово оказывалось подчас примитивным способом «разрядиться» — в него вкладывалось все: и усталость, и бессилие перед лицом судьбы, обрекшей человека на такую жизнь, и злость, и потребность на ком-нибудь ее сорвать: одни всего лишь чертыхались «с досады», другие выбирали словечки покруче.
Любопытно, что сознательные, передовые рабочие с презрением относились к такой форме «протеста». Известно немало случаев, когда организованные пролетарии, у которых всегда была тяга к духовности и культуре, сурово осуждали тех, кто унизился до площадных ругательств, чтобы «отвести душу», «забыться». Сурово осуждали и даже изгоняли из своей среды.
Давно уже нет ни ломовых извозчиков, ни ночлежек, ни трактиров, где в пьяном угаре слезливо бранятся забулдыги. Исчезли причины, породившие этот унизительно-тарабарский жаргон. Но сам жаргон, однако, не канул в прошлое. «Осовременившись», но оставшись прежним по своей сути, по своей постыдной «содержательности», он неожиданно возродился на наших глазах и с ошеломительной наглостью утвердился в повседневной разговорной речи.
Было бы очень интересно (и полезно, я думаю) изучить истинные причины и масштабы этого грустного явления — именно изучить, используя всю могучую технику исследования, которой сегодня обладает наука. Потому что с любым злом, отравляющим нашу жизнь, можно бороться, лишь познав досконально его корни, его питательную среду, обстоятельства, обусловившие его жизнестойкость.
Но и до того, как такие исследования будут проведены, можно с уверенностью сказать, что в основе «современной» брани всегда лежит духовная бедность и нравственное разгильдяйство.
Так что же делать?
Не обратиться ли к закону, чтобы он помог нам отстоять от матерщинников нашу честь, наше достоинство, наше богатство — русский язык? Ведь сквернословие в публичном месте — будь то улица, автобус, столовая или кино — это и есть «умышленные действия, грубо нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к обществу». (Я процитировал статью 206 Уголовного кодекса РСФСР, предусматривающую ответственность за хулиганство; такие же статьи есть в уголовных кодексах всех союзных республик.) Так что для сквернослова наказание предусмотрено совсем не мягкое: запросто может он получить «пятнадцать суток», а то, глядишь, и полновесную «пятерку». Не суток — лет…
Только вот, к сожалению, мы слишком снисходительны к брани. Многие воспринимают ее просто как привычную слабость. Притерпелись мы к ругани, «притерлись», привыкли, да и не замечаем ее даже, если не поразит она наш слух необычной уж «виртуозностью» или не обратится своим острием против нас же самих. Да и тогда лишь поморщимся, отвернемся брезгливо, промолчим… Торжествующее хамство всегда сильнее стыдливо ранимой натуры…
Так где же выход? Я думаю, в создании той общественной атмосферы, при которой брань выглядела бы не привычной забавой, а чем-то совершенно немыслимым и диким. Тогда она застрянет в горле, не вырвется наружу, а вырвавшись по привычке, сама себя устыдится. Это не благие пожелания. Это станет реальностью, если те, например, кто возмущается и охает, кого коробят бранные слова, выразят свое возмущение не в узком семейном кругу и не только в письме в редакцию, а, как говорится, на месте преступления, призывая в союзники тех, кто находится рядом. Я не верю в то, что не найдется никого, кто поддержал бы человека, рискнувшего идти «против течения». Так не бывает…
А главное… Вот я слышу, бранится мальчишка, смачно выплевывает непристойнейшие слова, подхваченные им у «умудренных» жизненным опытом парней постарше. Чуть поодаль, но, в сущности, совсем рядом стоят девчонки. Нисколько их не стесняясь, он продолжает упражняться в своем словоблудии. Да и правда — чего стесняться? Ведь девчонки никак не реагируют на его брань. Все прекрасно слышат, но делают вид, что это их не касается.
Как же так?! Ведь это ее, девчонку — женщину! — прежде всего оскорбляет матерщинник, ей плюет в душу, топчет и унижает ее достоинство. И она должна восстать против попрания своей чести.
А всегда восстает ли? Боится показаться «немодной»… И даже сама порой втягивается в порочную «игру», сама щеголяет сомнительными словечками, с веселой удалью демонстрируя свою причастность к «современному кругу». Оттого-то вольготно чувствует себя сквернослов, оттого не стесняется окружающих, оттого распаляется и входит во вкус.
Давайте же покажем ему, что не оскудели наши души, что есть в нас достоинство и гордость. Пусть не смолчит девчонка, услышав бранное слово. И пусть мальчишка заступится за ее честь!