Страница 16 из 38
Вот и сейчас он ни с того ни с сего начал заигрывать с Сережкой: «А ну, племяшок, поборемся!» И они стали бороться, свалились на диван, потом на пол. Когда дяде Паше это надоело, он засуетился вокруг стола, заглядывая в каждую вазочку, в каждый графинчик.
— А водочки-то маловато! — заметил он и хитро подмигнул жене, хотя на всех семейных торжествах вторую рюмку он обычно выпивал, морщась и кряхтя. — Ну-ка, Сережка, сгоняй за горячим.
— Ладно уж тебе, — покровительственно сказала жена дяди Паши. — Тоже мне пивец! Не знаешь, что ли, не продадут ему водку.
— Спасибо за разъяснение, — ответил дядя Паша. — Насколько мне известно, еще не было случая, чтобы за деньги чего-нибудь не продавали. Хоть детям, хоть не детям. Закон — это одно, а жизнь — другое. — Дядя Паша понизил голос и осторожно покосился на дверь: ни матери, ни сестры в комнате не было. — А ну-ка, Сережка, получай новогодний подарок.
Хрустящая бумажка появилась в его руке.
— Два твоих, а на остальные — поллитровочку. Кстати, можешь пошататься, атмосферной подышать. Не бойся, я отвечаю…
Зажав деньги в кулаке, Сережка бегом спустился по лестнице — он был рад, что вырвался на улицу.
Внизу, на том же месте, что и два часа назад, о чем-то шептались, попыхивая сигаретами, Денискин и его компания.
— Куда собрался? — небрежно спросил Денискин.
— Да вот… — Сережка вытащил новенькую пятерку. — Дядька в магазин послал…
— Да-а… интересное кино! — процедил Денискин. — Все детки будут встречать Новый год, а нам с тобой, Пузан, кровью заработавшим хорошую жизнь, придется глотать кислород. И это называется справедливость!.. — Он неопределенно повел рукой. — На одном конце деньги, на другом — нищета. Так нас учит Гоголь. Или Гегель, точно не помню. И главное — деньги попадают в руки детей, и они их тратят — подумать только — на молочко!
— Ну да! — обиделся Сережка. — На молочко… Что я, вина не пью, что ли?
— Факт не пьешь, — вставил Борис. — Я-то знаю.
— Нет, пью! — тихо сказал Сережка.
— Говорят, трус ты большой, — ухмыльнулся Денискин. Он пожевал губами, сплюнул и добавил: — А трусы все непьющие, это уж точно.
— Я трус? — воскликнул Сережка, и горло его перехватило от жгучей обиды. — Это я трус? Да я, если ты хочешь знать, пол-литра могу сразу выпить!..
— Вот потешил! — презрительно усмехнулся Заливин. — Сразу пол-литра — и до свиданья, мама, не горюй!
— А ну цыц! — сказал Денискин и протянул Сережке пачку дешевеньких сигарет. — Пьешь, пьешь, — добавил он снисходительно. — Закуривай.
Сережка в своей жизни не выкурил ни одной сигареты, но в такой момент отказаться было нельзя.
Полумрак подъезда спасал Сережку: чуть отвернувшись, он мог делать вид, что затягивается, хотя на самом деле, подержав дым во рту, он узенькой струйкой медленно выпускал его, всеми силами стараясь удержаться от распиравшего его кашля.
Первым нарушил молчание Пузан:
— Ну, Петюня, решай!
Денискин не ответил. Он сосредоточенно дымил, изредка бросая отрывистый и колючий взгляд то на Сережку, то на Бориса, то на Генку. Загасив сигарету о подошву сапога, он сказал, обращаясь к Сережке:
— Слушай, давай старый год вместе проводим, а?
— Старый? — переспросил Сережка. — Верно, старый с вами, а к Новому домой успею. Давай!
— Тогда выкладывай! — Денискин требовательно протянул руку.
— Чего? — не понял Сережка.
— Червонцы, ясно? Каждый вносит свой пай.
Сережка заколебался.
— Эх ты! — укоризненно сказал Денискин. — Вот видишь, как до денег, так в кусты. — И вдруг он перешел на полушепот. Ребята придвинулись к нему, обступив тесным кольцом. — Ладно, Сережку от пая мы освобождаем. Свои монеты он нам просто дает взаймы, а потом касса будет. В общем, Сережа, не горюй, деньги сполна получишь. Голосую. Против нет? А воздержавшихся? Ясно. Вот видишь, какая у нас демократия. Гони, Серега, монету.
— Ребята, а как же… я домой?.. — Сережка говорил растерянно, позабыв, как он пыжился еще минуту назад.
Все снова прыснули. Сережка замолчал.
— Эх ты, дурья голова, — сказал Денискин. — С тобой как с человеком, а тебе еще соску сосать.
И отвернулся.
Сережка облизал губы и хрипловатым шепотом проговорил:
— Хорошо, идем.
…В грязной забегаловке было почти пусто. Обычно наполненная многоголосым пьяным шумом, который то и дело с густыми клубами пара выплывал на улицу, эта тесная комнатушка сегодня выглядела особенно неприветливой. Ребята разместились у самого дальнего угла стойки, и Денискин уверенно потребовал у буфетчицы черного хлеба, соленых огурцов и пять пустых стаканов.
«Не даст, ни за что не даст», — испуганно подумал Сережка, но буфетчица поставила на стойку граненые стаканы и пошла выполнять заказ.
Денискин честно разделил принесенную бутылку водки на пять равных частей и, звонко чокнувшись со всеми, сказал многозначительно:
— За фарт!
Сережка никогда не думал, что так трудно заставить себя опрокинуть в рот эту прозрачную жидкость. Но, боясь новых насмешек, он зажмурил глаза и выпил все до дна. И вдруг лица ребят, потолок, буфетная стойка качнулись и поплыли перед глазами. Потом застыли опять на своих местах. Стало весело и жарко.
Тыча вилкой в ускользавший огурец, Сережка сказал хвастливо:
— Во! А ты говорил — не пью!..
Много позже Сережка с трудом припоминал, как Денискин что-то говорил ему на ухо и он ему что-то отвечал, как потом они все вместе о чем-то спорили, соглашались, опять спорили, как он лихо расплачивался дядиной пятеркой, уже не боясь ни буфетчицы, ни черта, ни дьявола…
А потом Сережка шел, не разбирая дороги, вслед за Денискиным. Первая хмельная волна прошла. Стало ясно все, что сейчас должно произойти. Ему хотелось остановиться и закричать: «Стойте!» Но он не остановился и не закричал.
«Что я делаю? Что я делаю?» — стучало в висках, и в ответ словно слышался ехидный голос Денискина: «Говорят, трус ты большой?»
«Я им покажу — трус! Кто трус? Я трус? Мы еще увидим, кто трус!» Сережка про себя с кем-то спорил, обижался, настаивал, убеждал, даже клялся и плакал, но все шел и шел — так долго, так далеко, будто на край света…
Улица кончилась. Дальше был пустырь с рытвинами и ямами.
Порывистый ветер, подымая снежную крупу, бил в лицо…