Солнце мёртвых

— Срочная, товарищ Сталин, — сказал Поскрёбышев и положил на стол расшифрованный бланк. — По линии закордонной. Помечено вне всякой очереди.

Волков взял бланк, отставил трубку и стал читать, и Василевский, глядя на него, видел, как по мере чтения лицо Хозяина не мрачнеет, чего можно было ждать, а, напротив, разглаживается, будто с него сходит долгое, изнурительное напряжение ожидания и остаётся одна лишь суровая ясность.

Он дочитал, положил бланк на стол и с минуту молчал, глядя не на Василевского, а куда-то поверх него, в стену, где висела карта.

— Вот и всё, — сказал он наконец тихо. — Вот он и вошёл.

— Кто, товарищ Сталин? — спросил Василевский. — Что там?

Волков подвинул к нему бланк через стол.

— Читай. Наши люди в европейских портах доносят. Во французских гаванях, на атлантическом берегу высаживаются войска. Пехота, техника, полного штата дивизии, несколько дивизий, и подходят ещё. Не немецкие. Заокеанские.

Василевский схватил бланк, впился в него глазами, и лицо его пошло пятнами.

— Но… — проговорил он. — Но они же не воюют. Они с немцем не воюют, они нейтральны, они торгуют, они сами ленд-лиз нам завернули… Как они могут высаживать войска в союзной немцу Франции? Это же война. Это открытая война.

— В том-то и хитрость, — сказал Волков, и в голосе его было мрачное, почти восхищённое уважение к чужому ловкому ходу. — Не война. Читай ниже, там сказано, как это названо. «Добровольческий корпус». Не армия Соединённых Штатов, боже упаси, Соединённые Штаты ни при чём, Соединённые Штаты нейтральны и чисты, как первый снег. А это добровольцы. Свободные граждане, что сами, по велению сердца, поехали в Европу защищать её от нас, от восточных варваров, от большевистской орды. Оружие своё, деньги свои, корабли свои, а правительство их знать не знает и ведать не ведает. Понял, солдат? Они нашли способ прислать солдат, не присылая солдат. Войти в войну, не входя в войну. Я ждал, что они повернут кран. Они повернули. Только сделали это умнее, чем я думал, и раньше.

Он взял бланк обратно, ещё раз пробежал глазами и отложил.

— Вот теперь, Александр Михайлович, всё встало на свои места. Теперь и немецкое замирение понятно, и почему немцу вдруг стало так удобно замиряться. Он не дух переводил. Он ждал вот этого. Он знал, что за его спиной встаёт заокеанская сила, и ему нужно было только одно, чтоб мы на западе притихли и не мешали ей высадиться и развернуться. Мы с ним, выходит, играли в одну игру друг против друга: я тянул замирение, чтоб усыпить его, а он тянул, чтоб усыпить меня, покуда те разгружаются в портах. И он зашёл с той стороны, какую я стерёг слабее всего. Мы с тобой боялись, что немец кинет нас через год. А обошли нас сегодня, и не немец даже, а тот, кто немцем играет.

Василевский встал. Он был бледен, но бледность эта была не от страха, а от той особой ярости, что находит на военного человека, когда сбывается худшее, чего он опасался, и когда опасаться больше нечего, а надо действовать.

— Значит, война, — сказал он.

— Значит, война, — подтвердил Волков, и в первый раз за весь разговор в углах его губ прошло что-то вроде усмешки, сухой и невесёлой. — А ты переживал, солдат, что мы замирились. Что разомлеем, что дорогу открытой оставили. Не бойся. Не разомлеем. Никакого мира не будет, мир кончился, не начавшись. Война продолжается, только теперь она другая, больше прежней, и враг у нас теперь другой, посерьёзнее немца. Так что злость свою, которую ты на меня три дня держал, прибереги. Она нам вся понадобится, вся, до капли, и очень скоро.

Он поднялся, подошёл к карте и постоял перед ней, глядя уже не на западную черту, из-за которой они спорили, а дальше, на атлантический берег, где в серых зимних гаванях выгружались с кораблей чужие, «добровольные» дивизии.

— Поднимай Антонова, — сказал он, не оборачиваясь, и голос его был будничен и твёрд, голос человека, для которого кончилось время сомнений и настало время работы. — И сам не ложись. Ночью будем считать заново — всё, с самого начала: и что у нас на западе, и что на юге, и чем прикрыть, если эти двинутся вглубь. К утру мне нужна не паника, а расклад. Иди работай, Александр Михайлович. Отдыхать будем после войны. Если доживём.

Василевский вышел, уже не тот, что входил, не сомневающийся проситель, а начальник Генштаба воюющей страны, у которого снова, как встарь, была ясная и страшная работа. А Волков остался у карты один, и смотрел на атлантический берег, и думал не о том, что война продолжилась, к этому он был готов, а о том, что мысль его, тонкая, как волос, за которую он держался все эти дни, теперь должна созреть куда быстрее, чем он рассчитывал, потому что тот, кого он ждал, вошёл в игру раньше срока, и «гиря», которую он берёг напоследок, могла понадобиться много раньше, чем он думал ещё нынче утром.