Солнце мёртвых

— Поддержку. — Американец сказал это просто. — Тихую, разумеется, но существенную. Всё, что нужно державе, чтобы выстоять против такого противника и не остаться при этом одной. Мы за океаном далеки и богаты, господин канцлер. У нас есть чем поделиться с тем, кто держит фронт против общей… скажем так, тревоги. Ещё вчера мы с вами стояли по разные стороны, не буду лукавить. Но вчера был другой мир. В новом мире у нас с вами один сосед, который вырос слишком быстро, и обоим нам выгоднее, чтобы он не рос дальше.

— Поделиться, — повторил Бек, будто пробуя слово на вес. — Это широкое слово. Поделиться можно хлебом, можно сталью, можно деньгами. А можно и кое-чем поважнее. Ваши принципалы под «поделиться» разумеют что?

Американец чуть улыбнулся — так улыбается человек, отметивший, что противник задал верный вопрос, тот самый, которого он и ждал и которого предпочёл бы избежать.

— Многое, господин канцлер. Сырьё — его вам не хватает после стольких лет войны. Станки. Кредит, о каком иная держава мечтает и в мирные годы. Сведения — мы ведь тоже кое-что видим со своей вышки за океаном, и не всё из того, что видим, вам доступно. Одним словом, всё, что делает державу сильной и позволяет ей стоять твёрдо.

— Всё, — сказал Бек. — Кроме одного.

— Отчего же кроме, — мягко возразил американец. — Я не называл исключений.

— Вы их не называли. Но они есть. — Бек смотрел на гостя спокойно, и в спокойствии этом была та тяжесть, что заставляет собеседника подобраться. — Вы предлагаете мне всё, что делает державу сильной, — кроме того единственного, что теперь по-настоящему делает державу державой. Того, что легло на Стамбул. Этим ваши принципалы делиться не станут ни со мной, ни с кем на свете, потому что кто владеет этим один, тот и хозяин, а кто поделился — тот уже не хозяин. Я прав?

Американец не ответил сразу, и уже в этой заминке был ответ. Потом сказал, осторожнее прежнего:

— Вы говорите о вещах, которых я не касался, господин канцлер.

— Я говорю о вещах, ради которых вы приехали, — сказал Бек. — Не будем терять времени, вы сами просили без церемоний. Вашим принципалам нужно, чтобы я стоял против русского. Но им нужно ещё и чтобы я стоял голым. С их сырьём, с их кредитом, с их сведениями — и без того единственного, что теперь только и весит. Чтобы держал их фронт, но не смел стать вровень. Заслон вам нужен, а не соперник. Вот отчего в вашем щедром списке нет и не может быть той единственной строки, которая только и важна.

Наступило молчание, и в этом молчании американец, человек искушённый, понял, что зашёл к человеку, какого не проведёшь и с которым, стало быть, придётся либо говорить всерьёз, либо не говорить вовсе.

Бек замолчал, и в молчании этом американец, привыкший читать людей, попытался прочесть согласие или хотя бы досаду, но не прочёл ничего, потому что читать было нечего: лицо Бека было закрыто наглухо, как закрывают на зиму дом, из которого уехали.

А Бек думал о том, чего вслух не сказал и не скажет. Он вскрыл гостю верхний слой игры, тот, что попроще, — пусть американец знает, что его видят. Но был и второй слой, глубже, и вот его Бек придержал при себе. Американец приехал не только подпереть его против русского. Он приехал посмотреть, прощупать, что у Бека есть за душой, — знают ли за океаном про его лаборатории, про его собственную тихую работу, или только подозревают и явились выведать. И если гость увезёт хоть тень уверенности, что у немца своё такое же на подходе, — весь этот учтивый разговор о поддержке обернётся своей изнанкой: не подпирать станут, а тормозить, не делиться, а красть время, чтобы третья сила не поднялась вровень с первыми двумя. А потому знать американцу не надо ничего. Ничего он отсюда не увезёт.

И потому Бек не сказал ни да, ни нет. Он сделал то, что умел лучше всего: не выдал ничего.

— Передайте вашим принципалам, — проговорил он неспешно, — что я ценю их сочувствие и разделяю их озабоченность. Мир и вправду переменился, тут вы не ошиблись. — Он выдержал паузу, ровно такую, чтобы американец успел подумать, будто сейчас последует главное, и обманулся. — И потому именно теперь всякая держава, себя уважающая, будет думать сама за себя и стоять на своих ногах, а не на чужих. Германия устоит. Она стояла и не в такие часы. За заботу благодарю. В опеке пока не нуждаюсь.

— Пока, — повторил американец, уловив слово и попробовав за него зацепиться. — Значит, может статься, что и понадобится?

— Может статься всё, — сказал Бек. — В том и прелесть нового мира, о котором вы так верно сказали. В нём всё может статься. — Он поднялся, давая понять, что беседа окончена. — Доброго пути. И передайте: я запомнил, что в трудную минуту вы первыми протянули руку. Такое не забывается. — И прибавил, глядя американцу в глаза ровно, без улыбки: — Как не забывается и то, зачем руку протягивают.

Американец ушёл ни с чем, вернее, с одним, с той уверенностью для своих принципалов, что немец знает, что немец крепок и что немец им не по зубам так, за одну беседу. О большем — есть ли у немца своё такое же — он так и не выведал, и это тоже был ответ, и вёз он своим скорее тревогу, чем успокоение.