Солнце мёртвых

Глава 9

Инженер вернулся на пятый день, и Бек принял его сразу, отодвинув всё, потому что за эти пять дней с юга натекло довольно, чтобы в прежней спокойной уверенности канцлера впервые прошла тонкая трещина. Ещё не обвал, но уже и не прежняя ровная твёрдость.

Инженер был из тех, кого Бек ценил и кого нарочно посылал в такие места: немолодой, сухой, без воображения, артиллерийский инженер старой школы, привыкший мерить мир снарядами и не склонный к ужасу. Ужаса в нём и теперь не было, но был он другой, чем уезжал, и Бек, знавший это лицо годами, увидел перемену прежде, чем тот раскрыл рот. Это был не страх, а растерянность человека, у которого впервые в жизни не сошёлся расчёт.

— Докладывайте, — сказал Бек. — Как условились. Сухо. В величинах.

— В величинах и доложу, господин канцлер. — Инженер положил на стол папку, но не раскрыл её, будто то, что в ней, он и так знал наизусть и не нуждался в бумаге. — Только величины выходят такие, что я их сам пять дней проверял, не веря, и перепроверял, и всё равно не поручусь, что не ошибся, потому что ошибиться тут желаннее, чем оказаться правым.

— Ближе к делу.

— Ближе к делу вот что. — Он всё-таки открыл папку, но смотрел не в неё, а на канцлера. — Я исходил, как вы велели, из того, что был налёт. Считал под налёт. Стал мерить зону разрушений, чтобы вывести, сколько тонн на неё легло, — по воронкам, по кладке, по тому, как повалены стены, как всякий из нас считал сотни раз. И вот тут, господин канцлер, всё и рассыпалось.

Он помолчал, собирая, видно, самое трудное.

— Воронок нет. То есть тех воронок, каких я искал, — от фугасов, от серий, от многих машин, — их нет. Разрушение есть, огромное, какого я не видел никогда, но оно другое. Оно не из множества точек, как от налёта, а из одной. Из одной точки, господин канцлер. Как если бы весь тот тоннаж, что нужен, чтобы так снести город, — а его нужно чудовищно много, тысячи тонн, столько ни один флот за раз не поднимет, — как если бы весь он был сложен в одно место и сработал разом, в одно мгновение, в одной вспышке.

Бек молчал. Он слушал, не перебивая, и лицо его не менялось, но внутри уже пошла та работа, ради которой он и был Беком: холодное, безостановочное вычитание, при котором мысль отсекает невозможное, чтобы осталось то, что есть.

— Дальше, — сказал он.

— Дальше — характер разрушений. Стены не столько разбиты, сколько повалены, все в одну сторону, лучами от центра, будто их толкнула одна огромная ладонь из середины. Уцелевшее дерево обуглено с одной стороны, обращённой к центру, а с другой цело. Так не горит пожар, господин канцлер. Пожар идёт откуда попало. А тут был один источник, короткий, страшный, давший столько жара разом, что камень в центре оплавился. Оплавился камень, господин канцлер. Я привёз образцы. Чтобы оплавить камень, нужна температура, которой не даёт ни тротил, ни бензин, никакая известная нам взрывчатка. Никакая.

Он перевёл дух и продолжил, всё тем же ровным голосом человека, который держит себя в руках усилием.

— И ещё, господин канцлер, две вещи, которых я не могу объяснить и от которых мне, признаться, не по себе до сих пор. Первое. На уцелевших стенах, на камне, местами остались тени. Тёмные пятна в форме того, что стояло или лежало перед стеной в тот миг: тень тележки, тень человека. Самого предмета нет, сгорел без следа, а тень его впечатана в камень, будто вспышка была так сильна и так мгновенна, что пропечатала на стене всё, что не успело её загородить. Я такого не видел никогда и ни от чего. Второе. Люди, что были далеко от центра, за версту, за две, и уцелели, обожжены с одной стороны — с той, что смотрела к городу. Не огнём обожжены, господин канцлер. Светом. Их обжёг свет, на таком расстоянии, куда не долетает ни жар пожара, ни взрывная волна. Один свет, короткий, как молния, но такой, что оставил ожог, будто от раскалённой плиты, за две версты. Я записал показания, они в папке. Но веры им у меня нет, потому что того, что они описывают, не бывает.

— Бывает, — сказал Бек тихо, скорее себе, чем инженеру. — Раз вы это привезли — значит, бывает. Договаривайте. Я вижу, вы подошли к главному.

Инженер помолчал, собираясь с духом.

— И ваш вывод, — сказал Бек. Это был не вопрос. Он уже знал вывод — вычислил его сам, пока инженер ещё говорил, — но хотел услышать вслух, чужими губами, чтобы проверить, не мерещится ли и ему, как мерещилось перепуганным туркам.

— Мой вывод, господин канцлер, я произнести боюсь, потому что за него в приличном обществе сажают в дом для умалишённых. — Инженер усмехнулся невесело. — Но вы велели сухо. Сухо выходит так: это не был налёт. Это был один заряд. Один. Мощностью в тысячи тонн тротила, сложенный во что-то, что весит не тысячи тонн, а столько, сколько может поднять один самолёт. Такого заряда не существует. Его не может быть по всему, что я знаю о взрывчатых веществах. А он есть. Я его видел. Вернее, видел, что от него осталось.

Вот теперь Бек встал, и встал не рывком, а медленно, как встаёт человек, которому надо, чтобы кровь отошла от головы и мысль сделалась совсем ясной. Он подошёл к окну, за которым лежал ночной Берлин, его Берлин, столица державы, которую он считал первой в мире и по силе, и по уму, и по тому запасу знания, что копился в её лабораториях. И вот у окна этой столицы к нему пришло то, чего он не разглядел в ту, первую ночь, отмахнувшись от турецких воплей.

Он не ошибался тогда в логике. Логика была безупречна: одна бомба не валит город, потому что такой бомбы нет. Он не знал только одного: что «нет» перестало быть правдой и что где-то, пока он вёл свои дивизии и считал своё горючее, кто-то уже сделал то самое, чего «не может быть».

И то, что это кто-то сделал, было бы ещё полбеды. Беда была в другом: в том, кто именно.

Потому что Бек знал, чего стоит подобная работа, и знал не понаслышке. У него самого шла такая же, тихо, в стороне, под охраной, съедая деньги и лучшие головы; он сам дал ей ход, сам поверил в неё, когда другие пожимали плечами, сам берёг её как козырь, который однажды ляжет на стол и решит всё. Он полагал, и имел основания полагать, что идёт впереди всех. Что Германия на этом пути первая, а прочие плетутся кто где: одни отстали на годы, другие и не начинали. И уж совсем на последнем месте, где-то в самом хвосте, если вообще в списке, он держал русских — тех самых, отсталых, заваливающих всё мясом и напором, у которых, по его твёрдому убеждению, не было для такой работы ни школы, ни времени, ни спокойствия, потому что всё пожирала война.