Страница 9 из 93
— Даст бог, — согласился я, хотя в глубине души сильно в этом сомневался. Точнее, в том, что наши пути ещё пересекутся, я был уверен, а вот в том, что обстоятельства при этом станут менее хлопотными — весьма и весьма нет. Не с нашим везением.
— Если что, весточку присылай, — добавил он, уже отворачиваясь. — Мало ли. Мы теперь с тобой, считай, повязаны одной верёвочкой. Такое просто так не забывается.
Я кивнул, соглашаясь, и на мгновение мне подумалось, что за последние недели этот грубоватый и шумный ватажный командир стал мне куда ближе, чем многие из тех, с кем я прежде водил знакомство в Петербурге, — а таких знакомств, признаться, у меня набралось за годы жизни в столице немало.
Вернувшись в гостиницу, я застал Петри, уже распоряжавшегося погрузкой телег. Сабуров выделил мне в провожатые полдесятка ватажников — для сопровождения телег с припасами до самого Малого Днища, — и, распрощавшись с ним, я вместе с Петри и небольшим обозом двинулся домой.
Путь прошёл на удивление быстро и без единого происшествия — ни мертвяка, ни подозрительной тени в придорожных кустах, лишь привычная дорожная тряска да размеренный скрип телег позади.
Ватажники, приданные мне Сабуровым, оказались людьми немногословными, погода стояла ясная, дорога подсохла после недавних дождей, и уже к вечеру впереди показались знакомые очертания частокола, успевшего сделаться для меня родным зрелищем.
Я даже позволил себе на мгновение расслабиться в седле, предвкушая горячий ужин, баньку и, наконец, спокойный сон в собственной постели, не омрачённый ни тряской дилижанса, ни тревожными мыслями о церковных заговорах…
Однако то, что я увидел, приблизившись к воротам, заставило меня резко натянуть поводья, и всякое благодушное предвкушение испарилось в одно мгновение.
Внутри частокола, прямо на деревенской улице, стояли вооружённые люди — незнакомые, чужие, с саблями и пистолями на виду, не таясь. Одеты они были не по-крестьянски и не по-военному — скорее как какая-то полугородская челядь, приказчики или служащие, привыкшие к оружию, но не носящие форму.
Один из них, стоя лицом к лицу с Ерофеичем, размахивал какой-то бумагой, тыча ею старосте едва не в самый нос, и голос его — резкий, самоуверенный — долетал даже до меня, хотя разобрать слова на таком расстоянии я пока не мог.
Ерофеич стоял напротив, бледный, но не отступающий ни на шаг, — вцепился в полы своего армяка обеими руками, будто это могло послужить ему хоть какой-то опорой, — а вокруг них полукругом сгрудились наши мужики. Хмурые, напряжённые, с тем деланным безразличием, каким крестьяне маскируют готовность к драке — кто с топором в руке, будто бы просто держал его по хозяйской надобности и вот-вот собирался идти колоть дрова, кто с вилами, а кто и вовсе с фузеей.
Я насчитал взглядом человек десять чужаков и вдвое больше наших — расклад, при котором любая случайная искра могла обернуться настоящей резнёй прямо на деревенской улице. И, судя по взглядам крестьян, именно это сейчас и должно было случиться.
Внутри всё разом похолодело, а следом тут же вспыхнуло горячей, злой решимостью. Рука сама легла на эфес сабли, и я пришпорил коня, направляя его прямиком в распахнутые ворота.
Кажется, я вернулся как нельзя более вовремя.