Помещик

— Защищай. На это ты имеешь полное право. Только сначала убедись, что нападает именно он.

Исправник тронул коня. Его люди двинулись следом.

— Всего доброго, Александр Алексеевич, — бросил Щукин через плечо.

— И вам не хворать, — буркнул я.

Получилось не особенно любезно.

Я стоял у ворот и смотрел, как всадники удаляются по дороге. Никто из собравшихся крестьян не спрашивал, что произошло. По моему лицу, видно, и без того всё читалось.

М-да. Хороших новостей исправник не привёз.

Люди начали расходиться. Молча, не переговариваясь. Один из мужиков снял шапку, почесал затылок и побрёл к частоколу. Другой сплюнул под ноги.

Я развернулся и пошёл к дому. Внутри кипела злость. Да так, что перед глазами темнело.

Дурак, какой же я всё-таки дурак!

Нужно было отправлять не Сабурова в Порхов, а гонца к отцу Евстахию. Вот кто не стал бы собираться половину дня, искать свободных людей и размышлять, достаточно ли веские у нас подозрения!

Евстахий приехал бы сразу. И спрашивал бы с Козодоева не как исправник с богатого помещика, а как церковник с человека, выращивающего нежить.

Попробовал бы Михал Василич показать ему селитру вместо мертвяков…

Хотя что теперь рассуждать? Хорошая мысля приходит опосля. Причём со значительным опозданием.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

Козодоев перебил тварей, убрал решётки, цепи и желоба. Вымыл телеги, вывез клетки. Кормчие ямы засыпал селитряной смесью — и готово. Никакой тайной фермы. Обычная варница в лесу. Человек хозяйством занимается, производство развивает, а злобные соседи мешают честному труду… И бумаги заранее имелись. Ну ещё бы! Такой человек без бумаг даже собственную задницу не почешет — сначала велит приказчику записать расход ногтей.

Я поднялся по дорожке к барскому дому, на ходу перебирая варианты, что делать дальше. Вот только ни один из них не решал проблему — только усугублял её.

— Да чтоб тебя! — в сердцах я пнул стоящее у дорожки ведро, и оно с грохотом полетело прочь, напугав Тумана, который при виде меня снова выбрался из-под крыльца.

И тут я замер.

Из-за дома доносилась музыка.

Кто-то медленно перебирал струны гуслей. Мелодия была простой и незатейливой, из тех, под которые поют заунывные песни в крестьянских избах длинными зимними вечерами. Я уже собрался войти в дом, но тут ритм вдруг изменился, ускорившись, а гусляр запел.

Голос оказался неожиданно сильным, хорошо поставленным, хоть и несколько грудным и будто бы в нос.

Я прислушался к словам.

Первые слова показались обычной деревенской песней. Таких историй сотни: одинокая женщина, настырный сосед, несчастная любовь… Вот только чем дальше я слушал, тем сильнее колотилось у меня сердце.

Гусли продолжали звенеть. Певец выводил слова размеренно, словно рассказывал историю, которую видел собственными глазами.

Следующая строка заставила меня выпрямиться.

Нет.

Показалось.

Мало ли вдов жило в уезде? Мало ли соседей к ним приставало? За столько лет здесь могло случиться что угодно…

Но песня продолжалась — и в ней звучали все новые строки. И слыша их, я почувствовал, как на затылке у меня шевелятся волосы. Злость на Щукина, селитряные ямы, Козодоевская хитрость — всё исчезло. Будто и не было.

Остался только голос за домом — и слова песни, которая…

Которая совершенно точно не была просто песней!

Я дослушал куплет до конца, а потом повернул за угол и решительным шагом направился на звук.