Помещик

— То есть ты там всё же был, да? А «все» — это кто? Может, огласишь полный список тех, кто ночами, как тать, по чужой земле с оружием болтается?

Я осёкся.

Вот же…

— Мы с Сабуровым, — ответил я уже спокойнее.

— Вы с Сабуровым, — исправник тяжело вздохнул. — На чужой земле. Ночью. С оружием. Господи пресвятой, вот за что мне это всё? — он даже глаза закатил. — Где же я так нагрешил-то, а?

Я перевёл дух.

— Антон Владимирович, ну вот что мне ещё оставалось? После нападения на деревню мы нашли клетку, следы…

— Не пересказывай мне заново, — перебил Щукин. — Сабуров уже всё рассказал. И про клетку, и про мертвяков, и про вашу ночную прогулку.

— Тогда в чём дело? Вы же должны были видеть решётки! Следы крови! Цепи, багры, желоба…

— Не видел.

— Но они там были!

— Когда я приехал, не было.

Меня словно окатили холодной водой.

Сутки. Козодоеву хватило суток, чтобы замести следы. Хитрый лис сразу смекнул, в чём дело. Пока вернулись, пока Сабуров добрался до Порхова, пока нашёл Щукина, пока тот собрал людей и отправился проверять…

— Убрал, — проговорил я. — Этот сукин сын всё убрал.

— Кто?

— Козодоев!

— Разумеется. Кто же ещё?

Я не сразу уловил насмешку.

— В ямах была нежить, — повторил я. — Несколько десятков мертвяков. Откормленные твари. И какая-то здоровенная дрянь в дальнем загоне. Там их держали и кормили. Клетка, которую нашли после пожара, стояла именно там, под навесом. Точнее, уже не стояла, но следы…

— Следы, — повторил исправник. — Какие?

— Борозды на земле. Проушины на столбах.

— На хозяйственном дворе имеются следы от телеги и проушины. Невиданное дело, — исправник усмехался, но было видно, что ему не до веселья.

— И кровь!

— Где?

— На корытах. На телегах…

— Не видел я никакой крови.

— Потому что её отмыли!

— А мертвяков?

— Перебили и сожгли. Или вывезли. Чёрт его знает, что Козодоев с ними сделал!

Щукин тяжело вздохнул.

— Дубравин, ты себя слышишь?

— Прекрасно слышу.

— Удобно получается. Всё, что подтверждало твои слова, исчезло. А вместо этого обнаружилось селитряное производство, о котором у Козодоева имеются записи в хозяйственных книгах.

— Он подготовился…

— Подготовился.

На этот раз насмешки в голосе исправника не было. Только усталость.

Я шагнул ближе.

— Вы же не можете всерьёз поверить, что мы с Сабуровым приняли селитряные ямы за кормчие?

— Я могу поверить во многое. Например, в то, что вы нашли на его земле мертвяков. Один или два могли забраться в яму, такое случается. Могу поверить, что ночью, в темноте, после недавних событий вы увидели именно то, что хотели увидеть.

— Там было не два мертвяка!

— А сколько?

— В первой яме — десяток, может, больше. Во второй меньше, зато откормленные. Решётки сверху, ворот, цепи…

— Которых теперь нет.

— Да потому что он их убрал!

— И вот мы вернулись к началу, — исправник устало покачал головой.

Я стиснул зубы.

За спиной Щукина один из людей отвёл взгляд. Остальные сидели неподвижно. У ворот начали собираться наши мужики. Пока держались поодаль, но слушали.

Прекрасно. Как раз хорошие новости, которых все ждали.

Исправник наклонился ко мне.

— А теперь послушай внимательно. Ваше ночное развлечение и без того поставило меня в очень дурное положение. Козодоев утверждает, что вооружённые люди проникли на его землю, избили работников и уничтожили дорогих охотничьих собак. Прямо тебя он не обвиняет. Пока что. Но, полагаю, он быстро поймёт, откуда ветер дует.

— Его люди убили моих крестьян и привезли в деревню мертвяков!

— Докажи! — кажется, Щукин уже начал злиться.

Я открыл рот… И тут же его и закрыл. Сказать мне было нечего.

Щукин кивнул.

— Вот именно.

— Значит, всё? — спросил я. — Он засыпал ямы селитрой, и теперь ничего не было?

— Для суда — не было.

— А для вас?

Исправник помолчал.

На миг мне показалось, что сейчас он скажет, что верит Сабурову, верит мне и прекрасно понимает, чем занимался Козодоев…

Но Щукин лишь поморщился.

— Для меня есть двое помещиков, которые решили свести счёты, и втягивают в это весь уезд. Один размахивает долговыми бумагами, другой грозит отрубленными головами, потом вокруг них начинают гибнуть крестьяне, гореть постоялые дворы и пропадать собаки. А разбираться со всем этим почему-то должен я.

— Потому что вы исправник.

— Благодарю, Дубравин. Без тебя не догадался бы.

Он провёл ладонью по лицу.

— Козодоев обещал писать в Петербург. Жаловаться на произвол уездной власти, незаконные обыски и клевету. И на тебя тоже собирается жаловаться. А клевета в таком деле — обвинение серьёзное. Ты не в краже курицы его обвиняешь, а в разведении нежити и нападении на соседнее имение.

— Это правда!

— Правду подтверждают доказательствами. У тебя их нет.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается злость.

— То есть вы предлагаете мне забыть убитых людей? Забыть, как его люди похитили и запытали до смерти моего скорняка?

— Я предлагаю вам обоим остановиться.

— Козодоеву вы то же самое сказали?

— Сказал. И значительно жёстче, чем тебе, если это тебя утешит. Заканчивайте свою войну, — продолжил Щукин. — Миритесь, договаривайтесь, судитесь через канцелярию — мне всё равно. Но если продолжите в том же духе, я уже не стану разбираться, кто начал. Не посмотрю, что дворяне. На каждого из вас найдётся, немало такого, на что я пока закрывал глаза. Но если вы не прекратите — я их открою. Очень широко. Не упуская ни одной детали.

— Вы мне угрожаете?

— Предупреждаю.

— Весьма любезно с вашей стороны, — скривился я.

— Уж как умею.

Щукин подошёл к лошади.

— И ещё одно. С тех пор как ты появился в уезде, Дубравин, от тебя одни неприятности. Мертвяки, орды, стрельба, пожары, жалобы. Я понимаю, что не всё происходит по твоей вине. Но уж очень часто ты оказываешься посреди очередной беды с оружием в руках.

— Возможно, потому, что остальные предпочитают смотреть в другую сторону? — я не унимался. Злость внутри так и полыхала.

— Возможно. А возможно, тебе просто нравится влезать туда, куда не просят.

Он запрыгнул в седло и развернул коня.

— Антон Владимирович!

Щукин остановился, но не обернулся.

— Если Козодоев снова нападёт на моих людей, я защищу их. Что бы вы там ни говорили!