Помещик

Пересказ вышел долгим — я старался ничего не упускать: и как мы взяли след шестерых всадников от разорённых Валуек, и как этот след привёл нас в мёртвую деревню с выпотрошенным кладбищем и следами проведения ритуала, и про заколоченные снаружи избы, где неделями откармливали мертвечину живыми людьми, и про Старую Руссу, и про визит к Никифору…

Рассказал про засаду на ночной улице, про то, кого мы нашли в особняке, куда привёл нас след одного из убийц…

Я говорил ровно, стараясь не упускать существенных деталей, но и не размазывая рассказ на лишние подробности, — в конце концов, передо мной сидел человек, которому важны были не мои переживания, а факты.

И чем дольше я говорил, тем мрачнее становилось лицо отца Евстахия.

Он не перебивал, лишь изредка задавал короткие вопросы — уточнял детали, даты, приметы найденной пломбы, — и по этим вопросам я видел, что рассказ ему решительно не нравился, причём с каждой новой подробностью всё сильнее.

Когда я упомянул про ритуальную поляну, он на мгновение прикрыл глаза, будто эта деталь причинила ему почти физическую боль.

Когда я закончил, в келье повисла тишина. Евстахий некоторое время молчал, разглядывая сваленные на столе кресты и мизерикордию, потом протянул руку, взял клинок, повертел его, тщательно осмотрел рукоять и лезвие, вновь опустил на стол и, наконец, поднял голову.

— Я рад, что не ошибся в тебе, сын мой, — произнёс он. — Сразу скажу — вы всё сделали правильно. Даже то, что полезли в особняк без разрешения и подготовки. Кто знает, какой ритуал проводил этот нечестивец и чем бы всё закончилось, не помешай вы ему вовремя… Одного я не могу взять в толк — как вам удалось не просто выйти оттуда живыми, но ещё и убить самого некроманта?

— Немного везения, воинской смекалки, отваги и твёрдой руки, — вставил Сабуров с самым серьёзным видом, на какой только был способен.

Я хмыкнул.

— Если перефразировать, — сказал я, — пока некромант душил меня своим даром, Дмитрий Александрович подкрался к нему сзади да приголубил палашом. У того голова с плеч и покатилась.

Евстахий покачал головой.

— Не везение то было, а Божий промысел, — произнёс он с той непоколебимой убеждённостью, что свойственна людям, давно и прочно определившимся в вопросах веры. — Значит, так было угодно Господу нашему. Будь оно неугодно — раскатал бы вас тот нечестивец, и вы бы не передо мной в остроумии упражнялись, а в земле лежали. А может, и того хуже…

Я в ответ лишь пожал плечами — спорить о промысле Божьем с человеком его сана мне казалось делом бесполезным, да и не особенно нужным.

— В общем, — продолжил Евстахий, устало откидываясь на спинку кресла, — вот что я вам обоим скажу. Дело вы сделали большое и богоугодное. То, что среди нас, тех, кому положено оберегать паству от волков зубастых, завелись овцы паршивые, — это, разумеется, дурно. Но то, что вы этот гнойник вскрыли, — уже хорошо, и хорошо весьма.

Он на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, потом снова открыл их и заговорил размереннее, будто отчитывая по пунктам заранее продуманный план:

— Сейчас, дети мои, возвращайтесь к себе и постарайтесь поодиночке нигде не бродить. Мы не знаем толком, какие силы стоят за этими людьми, и на что они ещё способны. А раз уж они решились на убийство прямо на улице чужого города, значит, терять им особо нечего. Тебе, сын мой, — он посмотрел на меня, — я бы настоятельно советовал вернуться в свою деревню и в ближайшее время никуда оттуда не отлучаться. Хозяйство, крестьяне твои — вот чем тебе сейчас лучше заниматься, а не гоняться по чужим уездам за призраками. Я напишу записку отцу Спиридону — передашь ему. Пусть за тобой присмотрит.

Это его «присмотрит» мне решительно не понравилось, но отец Евстахий уже будто бы потерял ко мне интерес. Он перевёл взгляд на Сабурова, и по тому, как изменилось выражение его лица, мне стало ясно: эти двое знакомы давно, и знакомство их отнюдь не всегда носило дружеский характер.

— А тебе, сын мой, — произнёс Евстахий, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усталую, многолетнюю обречённость, — что бы я ни сказал, ты всё равно сделаешь по-своему. Сколько я тебя знаю, столько же ты и лезешь в пекло, не спрашивая ни моего, ни чьего-либо ещё благословения. Но всё же постарайся поберечься. Вы оба влезли в дела куда более скверные, чем кажется на первый взгляд, а те, кто в них замешан, могут попытаться вам отомстить за разоблачение — и вряд ли будут при этом столь же деликатны, как в первый раз.

Сабуров мрачно кивнул, без своей обычной ухмылки. Хотя лично у меня насчёт деликатности напавших на нас в Старой Руссе имелось собственное мнение.

— На этом всё, дети мои. Можете идти, — Евстахий махнул рукой в сторону двери, но тут же остановился, будто вспомнив что-то важное. — Хотя нет. Сын мой, — взгляд его снова остановился на мне, — задержись немного. Мне нужно ещё передать тебе записку.

Сабуров кивнул и вышел, а я остался.

Евстахий выдвинул ящик стола, достал письменные принадлежности, чернильницу, лист бумаги, и, не тратя времени на долгие раздумья, быстро набросал несколько строк убористым, уверенным почерком человека, привыкшего писать много и часто. Сложил лист, запечатал, приложив к сургучу собственный крест вместо печати, и протянул мне.

— Это для отца Спиридона, — сказал он. — Как доберёшься до дома, передашь. И имей в виду, печать у меня хитрая. Ежели кто попытается письмо прочесть — Спиридон поймёт.

Я лишь пожал плечами, мол, больно надо мне чужую корреспонденцию читать.

Отец Евстахий снова полез в ящик, извлёк оттуда увесистый кошель и с глухим звоном бухнул его на стол — с таким видом, будто сама мысль о деньгах была ему глубоко неприятным и недостойным довеском к настоящему делу.

— Я обещал тебе столько же, сколько ты получил в первый раз, — произнёс он. — Но дело вы сделали действительно немалое, потому и денег здесь вдвое больше оговорённого. Надеюсь, распорядишься ими с умом и не во вред себе. Золото человека портит.

— Не сомневайтесь, — сказал я, забирая кошель и пряча его вместе с запечатанным письмом во внутренний карман, невольно прикидывая, на что можно будет потратить неожиданную прибавку к премии. — Только на благо, отец, только на благо…

— Иди уже, — отец Евстахий устало махнул рукой, — и помни то, что я тебе сказал. Тебе и правда сейчас лучше заняться своей деревней, а не гоняться за чужими призраками. На этом твоя работа окончена.