Помещик

Костяной страж опять тряхнул головой и бросился на меня.

Когти распороли воздух там, где мгновение назад находилось моё лицо. Я ушёл в сторону, перехватил ружьё за стволы и ударил тварь прикладом по морде. Та, разумеется, даже того не заметила, а вот дорогущая двустволка как-то подозрительно треснула.

Вокруг царил кавардак: трещали доски в огне, грохали мужицкие фузеи, что-то пронзительно орал на одной ноте Ерофеич… Но мне было не до того. Тварь медленно шла на меня, пытаясь прижать к забору.

Собрав остатки Дара, я ещё раз ударил по костяному стражу, но тот даже не покачнулся. А вот меня неслабо зацепило отдачей. Перед глазами потемнело, земля под ногами закачалась, и я, не удержав равновесия, упал на колено.

Тварь будто только этого и ждала. Взревев, она вскинула лапу и размахнулась.

Ну, всё. Прощай, Дубравин…

Тёмная фигура метнулась к чудищу откуда-то сбоку, подпрыгнула и обрушила на костяного стража сильный удар. Тварь заревела так, что заложило уши, а лапа дёрнулась и повисла, удерживаясь лишь на полоске разрубленных мышц. Я качнул головой, пытаясь осмыслить увиденное, прищурился, и с губ сорвалось удивлённое ругательство.

Позади твари стоял Спиридон.

На священнике была коротко подпоясанная ряса, а в руках — два одинаковых охотничьих тесака: широкие, тяжёлые, длиной почти в локоть, чуть изогнутые к острию. Не сабли и не кинжалы — оружие, которым удобно и колоть между пластинами, и рубить кость. Что батюшка только что и продемонстрировал, практически отрубив стражу лапу. Откуда он достал свои тесаки, я даже не заметил. Судя по тому, как ряса лежала вдоль бёдер, узкие ножны прятались под ней с каждой стороны.

Вот этого ничего себе боевой поп!

Вопросов к отцу Спиридону у меня становилось всё больше…

Чудовище оценивало обстановку не больше секунды — а потом развернулось и бросилось на Спиридона. Вот только он был готов к этому.

Сместившись в сторону, он пропустил здоровенную тушу мимо, изогнулся и ударил её тесаком в бок. Клинок вошёл под нижнюю пластину, священник тут же выдернул его, развернулся и оказался позади чудовища.

Двигался он странно. Как по мне — слишком легко для человека с двумя тяжёлыми клинками. Ни одного лишнего шага, ни одного взмаха впустую. Поворот, уклонение, удар — всё перетекало одно в другое, будто он не дрался, а исполнял хорошо разученный танец.

Тварь взмахнула уцелевшей рукой. Спиридон пригнулся, пропустив когти над головой, шагнул внутрь размаха и рубанул тесаком по задней стороне колена.

Чудовище захрипело и припало на одну ногу, а Спиридон уже был сбоку, снова переходя в атаку. Первый тесак отвёл когтистую лапу, второй взлетел снизу и вошёл в плечевой сустав. Священник рванул оружие на себя — и вторая верхняя лапа чудища повисла плетью.

Тварь дёрнулась всем телом, попыталась ударить священника плечом, чуть не придавив Спиридона к земле, но тот перекатился у неё под боком, вскочил на одно колено и с разворота подрубил оставшуюся ногу.

Чудовище рухнуло.

Колени ударились о землю, тяжёлая туша качнулась вперёд. Тварь разинула пасть, пытаясь достать человека зубами, но Спиридон уже выпрямился у неё за спиной.

Оба тесака описали короткие полукружья. Первый клинок вошёл в щель под затылочной пластиной, второй ударил рядом, углубляя разрез. Спиридон развернулся всем корпусом и довершил движение одним страшным рубящим ударом.

Голова костяного стража отделилась от шеи и покатилась по земле. Тело ещё несколько мгновений стояло на коленях, а потом завалилось набок.

Спиридон отскочил, быстро огляделся и повернулся ко мне:

— Живой, Александр? Не зацепила?

Я сумел лишь что-то невнятно промычать, ошарашенный показанным представлением. Правда, тут же взял себя в руки и кивнул.

— Нормально. Не зацепила.

Однако…

А ведь многих талантов человек, этот наш новый батюшка. Он, оказывается, не только отлично читает проповеди, походя влюбляет в себя всех незамужних девок, но ещё и с мертвящими откормленными умеет в одиночку справляться! Причём так буднично и непринуждённо, словно по воскресеньям между заутреней и обедней рубит их по дюжине-другой.

Сбросив оторопь, я перезарядил ружьё и выпрямился, вжимая приклад в плечо.

Хватит пялиться на Спиридона, как Глафира у колодца. Действовать пора!

Справа закричал человек.

Мертвяк догонял крестьянина, прихрамывая на обгоревшей ноге. Расстояние быстро сокращалось. Мужик оглянулся, споткнулся, рухнул на колени…

Выстрел.

Голова непокойца разлетелась брызгами. Тело сделало ещё два шага и рухнуло рядом с крестьянином.

Я повернулся. Второй мертвяк лез на Петри, отбивавшего бабу от клацающей зубами твари. Я сместился, прицелился и выстрелил. Мертвяк дёрнулся и упал, а я забросил разряженное ружьё за спину и выхватил саблю.

Дальше всё смешалось.

Из горящего дома выбрались ещё два мертвяка. Один уже полыхал целиком, зато второй почти не пострадал и двигался быстро — должно быть, успел неплохо откормиться. На него бросились двое крестьян. Первый принял мертвяка на вилы, удерживая его, второй подрубил ноги топором, и следующим ударом раскроил череп.

Спиридон рубился где-то рядом. В огненном свете мелькали его тесаки, широкие рукава рясы развевались при поворотах. Обычным мертвякам против него не хватало ни скорости, ни силы. Один лишился рук, второму клинок вошёл под подбородок и вышел из темени, а третьему священник снёс голову, даже не остановившись.

Мне достался горящий.

Тварь кинулась, размахивая руками. Я отступил от огня, пропустил её мимо и рубанул по шее. Сабля вошла глубоко, но застряла в позвонках. Мертвяк развернулся, едва не обняв меня горящими руками — и я ударил сапогом ему под колено.

Тварь рухнула. Я выдернул клинок и рубанул снова. На этот раз голова отделилась от тела. Я пинком отправил её в огонь и огляделся.

Сражаться было уже не с кем.

На земле лежала обезглавленная туша большого чудовища. Вокруг валялись мертвяки поменьше: порубленные, простреленные, заколотые вилами. Некоторые ещё дёргались, но крестьяне быстро проходили между телами и добивали тех, у кого оставалась целой голова.

С момента, когда рухнула стена и наружу полезли непокойцы, прошло не больше пары минут. Мне же показалось, что за это время успела закончиться ещё одна небольшая война.

— Все живы? — спросил я, вытирая кровь под носом.

Голос прозвучал сипло и слишком тихо. Пришлось повторить громче: