Помещик

Нападавшие могли застрелить Федьку возле делянки, но вместо этого связали, оттащили подальше и долго мучили. Что-то спрашивали. Что именно, я не знал, однако ответ, судя по всему, получили: закончив, спокойно убили и бросили тело в овраге.

Я достал нож и перепилил верёвку. Связанные руки уже закоченели, распрямить их не получилось. Получилось лишь освободить запястья и уложить Федьку на спину. Дело совершенно бессмысленное, но оставлять его связанным мне не хотелось.

На ногах у скорняка оказались добротные сапоги. Штаны — перепоясаны отлично выделанным ремнём. Случайные лихие люди такого бы на теле не оставили. Да и не стали бы ломать случайному грибнику пальцы, если только не надеялись вытрясти из него место, где спрятан сундук с золотом. У Федьки сундука не было. Зато он жил в Малом Днище и знал обо всём, что происходило в деревне.

Другой причины столь зверского нападения на моих людей я не видел.

Я вздохнул.

Картина драмы, что развернулась под сосновыми ветвями, стала вдруг ясна и понятна. Какие-то люди рыскали у деревни. Они пришли не по грибы, не встретили мужиков случайно где-нибудь на большой дороге. Они находились возле Малого Днища. Наблюдали за деревней — или собирались подобраться ближе. А потом столкнулись с Федькой и его товарищем, и свидетели этой встречи были им не нужны. Одного убили, второго прихватили с собой, чтобы перед уходом выяснить то, чего не успели разглядеть из леса.

Что они хотели узнать?

Да что угодно.

Сколько у нас вооружённых людей. Где стоит караул. Кто ночует у ворот. Есть ли слабые места в частоколе. Где хранится порох. Вопросов можно придумать десятки.

Отвечать на них Федька наверняка не хотел. Но его заставили.

Я посмотрел на сломанные пальцы скорняка и стиснул зубы.

Сволочи. Какие же сволочи!

— След дальше есть? — спросил я, не узнавая собственный голос.

Петри уже поднялся по противоположному склону. Оттуда он махнул рукой, и я полез следом.

Нападавшие двинулись на северо-восток, обходя деревню по широкой дуге. Теперь они шли быстрее: Федьку тащить больше не требовалось, а задерживаться возле двух тел было незачем. След выводил к дороге. До неё мы добрались, когда солнце уже коснулось верхушек.

Под соснами нашлось место, где стояли лошади. Земля была выбита копытами, на ветке зацепился длинный чёрный волос из хвоста. Я насчитал четыре разных отпечатка подков, потом сбился и перестал изображать из себя следопыта. Петри обошёл площадку дважды.

— Пятеро, — решил он. — Четверо в лесу были, один ждал с лошадьми. Четверо вернулись, все пятеро уехали.

— Куда?

Петри вышел на дорогу, прошёл по ней сначала в одну сторону, потом в другую. Потом покачал головой. Здесь, конечно, ещё не тракт, но… Дорога выбитая, утоптанная… Ничего здесь не найти. Это не лес, где каждая травинка рассказывает, куда пошёл враг.

— К Порхову повернули, — наконец сказал Петри. — Дальше не разобрать.

Я вздохнул.

Порховское направление нам мало что давало. Отсюда попасть можно было куда угодно. В сам Порхров, в Логвиново, Дедовичи, Бельское…

Или Язвищи.

Я скрипнул зубами.

Со следами в лесу и телами крестьян к исправнику не прийти. И обвинение на голых домыслах не построить. Но я готов был прозакладывать своё имя за то, что знаю, чьих это рук дело.

Но что толку?

— Козодоевские? — спросил без обиняков Петри.

Я не ответил, но ответа здесь и не требовалось. Слишком уж хорошо всё укладывалось. После того, как я несколько раз оскорбил его, сначала — один на один, а потом прилюдно унизив, когда он прибыл отнимать моих крестьян, странно было бы ожидать, что это останется без ответа. Соглядатаи возле Малого Днища были вполне в его духе. Как и приказ не оставлять свидетелей.

Вот только одного моего подозрения было мало.

— Пока мы знаем только то, что возле деревни шатались пятеро чужих и что двое наших на них наткнулись, — произнёс я не своим голосом. — И наши остались лежать здесь, а козо… — я оборвал себя, — а неизвестные поехали в сторону Порхова.

Петри стиснул зубы и посмотрел куда-то туда, где, по моему разумению, располагались Язвищи. Лицо у него оставалось спокойным, однако было в этом спокойствии что-то такое, от чего даже мне стало не по себе. Штуцер же он сжал так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Не извольте беспокоиться, барин, — процедил Петри. — Мы выясним, кто это сделал. А выяснив — накажем. Так ведь, ваше благородие?

Я нехорошо усмехнулся. Мне очень понравилась реакция моего денщика. Сейчас мне почему-то показалось, что я не ошибся в выборе, приближая к себе бывшего валуйковского егеря. Было в нём что-то… зловещее.

Как и во мне самом — когда дело касалось моих близких.

— Выясним, Петри, — кивнул я. — Обязательно выясним. И накажем. А сейчас… — Я вздохнул. — А сейчас нужно доставить наших домой и похоронить по-человечески. Готов?

— Да куда ж я денусь, барин?

Мы с денщиком переглянулись. Кажется, сейчас мы узнали друг о друге что-то такое, что нас породнило. Невзирая на разницу в возрасте, званиях и сословиях.

Мы оба хотели крови.

И мы её получим, чёрт меня дери!

Слово чести.