Помещик

Возле широкого пня, прислонённые к берёзе, стояли два ружья. Их не бросили в спешке, убегая, они были даже не разряженными… Просто их оставили так, чтобы не мешали наклоняться за грибами. Вот балбесы!

Я подошёл, осмотрелся. Тут не нужно быть следопытом, чтоб понять, что здесь происходило. На траве отпечатались следы крестьянских лаптей. Два человека ходили от пня к пню, приседали, снова вставали… Собирали грибы. Это понятно, привычно и обыденно. Впрочем, обыденность закончилась очень быстро.

Шагов через пятьдесят мы наткнулись на нечто необычное. Трава на небольшой полянке была примята, тонкая осинка сломана почти у самой земли. На светлом срезе ещё блестел сок. Петри поставил штуцер к берёзе, опустился на корточки и осторожно отвёл в сторону стебель папоротника. Под ним темнел глубокий след сапога.

— Не наши, — негромко сказал он.

Я и сам видел, что сапог был не крестьянский: узкий каблук, аккуратная подошва. Рядом нашёлся другой отпечаток, уже пошире, затем третий. Сколько здесь ходило людей, я определить не мог. Петри мог, но отвечать не торопился. Он прошёл вдоль края делянки и вдруг в полголоса выругался. Я подошёл к нему.

В небольшой ямке лежала плетёная корзина. Перевёрнутая. Грибы рассыпались вокруг, некоторые были раздавлены. Чуть в отдалении нашлась и вторая — эта стояла, почти полная, чуть перекосившись и опершись ручкой о дерево.

Петри, подобно борзой, кружил по поляне, разве что не нюхая следы. Наконец, он выпрямился и посмотрел на меня.

— Четверо. Может, пятеро. Пришли оттуда.

Он указал на тёмную стену ельника. На голой земле под деревьями следы должны были читаться лучше, однако незнакомцы оттуда именно пришли, а не ушли. Уходили они в другую сторону.

— Наткнулись на наших? — я посмотрел на Петри.

— Нет, — он покачал головой. — Следы пришлых появились позже. Наши, видимо, что-то услышали и ушли туда, бросив корзины, — он указал в ту сторону, откуда пришли чужаки. Мы переглянулись. Выводы делать было рано, но уже понятно: где-то здесь произошло что-то очень нехорошее.

Мы двинулись дальше. Здесь следы увидел даже я. Кто-то пробежал между пнями, сминая молодую траву, зацепился ногой за корень, едва не упал. В рыхлой земле отпечаталась ладонь. Ещё через несколько шагов на берёзовом листе обнаружилась кровь.

Я перехватил ружьё поудобнее.

Примятая полоса вывела к старой ели. И здесь стало ясно, что мои предчувствия были, к сожалению, не напрасными. Под нижними ветвями, уткнувшись лицом в корни, лежал человек. Одна рука поджата под грудь, другая вцепилась в прошлогоднюю хвою. На спине, чуть ниже левой лопатки, виднелась дыра. Рубаха вокруг неё потемнела от крови.

Петри остановился. Я несколько мгновений смотрел на тело, всё ещё надеясь заметить движение, потом обошёл его сбоку и присел. Надежда оказалась напрасной. Мужик был мёртв уже несколько часов.

— Это не Фёдор, — сказал Петри.

Это я видел и сам.

Имени этого мужика я не помнил. Да, видел, и не раз. Работал на частоколе, потом помогал ставить крыши на избах, был среди тех, кто отбивал деревню от орды… Но у меня не самая лучшая память на лица, а Малое Днище постепенно превращалось в весьма населённую деревню — и при этом я далеко не всегда помнил, как кого зовут.

Этого я уже про его имя не спрошу…

Я осторожно перевернул его. Пуля вошла в спину и вышла из груди, разорвав рубаху. Выстрелили почти в упор — ткань вокруг отверстия почернела. Мужик бежал к ружьям, когда его догнала пуля. Не добежал каких-нибудь десять саженей.

— Федьки здесь нет, — проговорил я, поднимаясь.

Ага. Будто и так не видно.

Петри уже вернулся к следу. Несколько минут он ходил между деревьями, приседал, раздвигал ветки. Я держался в стороне и следил за лесом. В поисках следов пользы от меня было немного: в лучшем случае я ничего не замечал, в худшем — наступал именно туда, куда не следовало. А вот присмотреть за округой не мешало бы.

Наконец, Петри подозвал меня.

— Четыре человека вышли из леса. Напали. Здесь взяли Федьку — живым. Он вырывался. Этот побежал к ружьям.

На влажной земле виднелась длинная борозда от каблука. Чуть в стороне — вторая. Затем следы уходили в ельник. Нападавшие не убили Федьку вместе с товарищем, хотя могли сделать это сразу. Значит, он понадобился им живым.

От этой мысли стало совсем скверно.

Потому что ответа на вопрос «зачем?» у меня не было.

— Веди.

Петри подхватил штуцер, и мы углубились в лес.

Теперь егерь двигался медленнее. Несколько человек шли здесь совсем недавно и особенно не таились, однако для меня их путь всё равно оставался невидимым. Ельник как ельник: хвоя, корни, мох. Петри замечал сбитую кору, продавленный край муравейника, сорванную паутинку и ещё бог знает что. Иногда он останавливался, возвращался на несколько шагов и снова находил направление.

Федька сопротивлялся. В одном месте земля оказалась сильно разворочена, на выступавшем из неё корне осталась кровь. Дальше потянулись две борозды: его волокли, потом, видно, подняли и заставили идти снова.

Я всё чаще поглядывал по сторонам. Лес молчал, если не считать шороха ветвей и далёкого стука дятла. Ни голосов, ни шагов, ни ржания лошадей. Однако тишина не успокаивала. Люди, способные среди бела дня схватить двух вооружённых мужиков возле самой деревни, вряд ли сделались менее опасными только оттого, что я их не видел.

След привёл к неглубокому оврагу. На дне, среди папоротника, белела рубаха.

Петри первым спустился по склону. Я прикрывал его сверху, пока он не дошёл до тела и не покачал головой. Только тогда полез следом, цепляясь свободной рукой за корни.

Федька лежал на боку. Запястья были стянуты за спиной тонкой верёвкой, ноги связаны у щиколоток. Лицо разбито так, что я не сразу его узнал: один глаз заплыл, губы распухли, в бороде запеклась кровь. Рубаха на груди была разрезана. Под ней темнели неглубокие, ровные порезы — слишком аккуратные для драки. На правой руке пальцы торчали под неправильными углами.

Горло ему перерезали уже после.

Я опустился рядом с телом, вглядываясь в мёртвое лицо. Кровь на шее успела засохнуть, кожа остыла. Я смотрел в это лицо и вспоминал его смущённую улыбку, с которой он презентовал мне кобуры.

Больше он уже не улыбнётся.

Петри тихо произнёс несколько слов на незнакомом мне наречии. Я не понял ни одного, но переспрашивать не стал.

— Его допрашивали, — сказал я.

Егерь провёл большим пальцем по верёвке на запястьях и молча кивнул.