Помещик

Мы выпили. Водка была ледяной, а потому сначала показалась почти безвкусной, зато через мгновение обожгла горло и ухнула в желудок. Я тут же взял мясо, обмакнул в зелёный соус и откусил. Под зажаристой корочкой оно оказалось мягким и сочным. Дым, чеснок, перец, сладкий лук — всё смешалось, и я на некоторое время забыл, что вообще собирался разговаривать.

Кавказский повар Сабурова своё дело знал. Теперь становилось понятно, почему Дмитрий Александрович говорил о нём с такой гордостью.

Хозяин тем временем налил ещё по одной. Мы выпили, закусили — теперь уже кислым сливовым соусом с мясом — и только после этого Сабуров откинулся в кресле.

— Ну, выкладывай.

Я посидел с минуту, собираясь с мыслями, и рассказал ему о визите Краснова. Сабуров слушал молча. Отрезал ножом кусок жареного сыра, макнул в красный соус, прожевал, потянулся за следующим. Лишь когда я дошёл до предложения Козодоева поквитаться со мной, он перестал есть и поднял глаза.

— Прямо так и сказал? — уточнил он.

— Со слов Краснова — прямо так.

— Хм… Продолжай.

Я закончил рассказ и перешёл к ночному нападению в Порхове. Об этом Сабуров прежде не знал. Я описал тёмный переулок, двоих с дубинками и их явное намерение не ограбить, а забить меня до смерти. А вот что произошло с телами после, упоминать не стал. Незачем. Пусть Дмитрий Александрович и оказался невольно посвящён в мои тайны, некоторые вещи, всё же лучше держать при себе.

Пока я говорил, Сабуров медленно жевал сыр и смотрел в стол. Затем вытер пальцы салфеткой, провёл ею по усам и покачал головой.

— Ну что я могу сказать тебе, братец… Дело гнилое. Краснов твой перед исправником воды в рот наберёт, если ещё не уехал в свой Петербург. Скажет, не так его понял, пошутил, пьян был. А всё остальное к делу не подошьёшь. Козодоев — уважаемый человек, участник дворянского собрания. Просто так его не сковырнуть.

— И что предлагаешь?

Сабуров взял рюмку, покрутил её между пальцами, но пить пока не стал.

— Держать ухо востро. Мужиков своих вооружить, из деревни без нужды не высовываться и ждать. Чем больше Михал Васильич злится, тем выше шанс, что совершит ошибку. А ты сам первым не лезь.

— То есть опять сидеть и ждать, пока он что-нибудь придумает?

— А ты хотел, чтобы я тебе лёгкое решение показал? — Он хмыкнул, выпил водки и закусил мясом. — Можно, конечно, ночью к нему заявиться небольшой группой да потолковать. Клинком по горлу.

Я решил, что ослышался.

Сабуров же спокойно обмакнул следующий кусок мяса в соус и продолжил:

— Только деревня у него большая. Пока до дома доберёмся, часовых положим, дворню перебьём… Потом свидетелей зачищать придётся. Половину поместья вырежем, и всё равно ведь кто-нибудь увидит. В погребе отсидится или в лес уйдёт. А мне на каторгу пока не хочется.

Он выпил и принялся закусывать, с таким видом, словно только что обсуждал не убийство нескольких десятков человек, а разделку кабана.

А я так и застыл с рюмкой в руке.

Нет, он не шутил. Не храбрился после выпитого и не пытался меня напугать. На полном серьёзе прикидывал, сколько людей придётся вырезать вместе с Козодоевым, и получится ли после этого уйти незамеченными. Для Дмитрия Александровича, похоже, не существовало большой разницы, кого резать: мертвяка, свинью или козодоевскую дворню. Есть задача, есть люди, которые мешают её добиться её выполнения. Значит, людей следует убрать.

Сам я о подобном даже не думал. Одно дело — убить открыто, в бою или на дуэли. И совсем другое — ночью пробраться в чужой дом, перерезать человеку горло, а затем ходить по двору и добивать тех, кто мог тебя увидеть.

Впрочем, сам факт, что ради меня Сабуров готов был всерьёз обсуждать подобное, всё равно льстил. Кажется, я действительно нашёл здесь настоящего друга. Страшного, безжалостного, но настоящего.

— Нет, — проговорил я, наконец поставив рюмку. — На такое я не пойду.

— Ну вот и я, пожалуй, тоже, — спокойно согласился Сабуров. — Долго, шумно, а выгоды никакой. Так что сиди в обороне и не отсвечивай. Чай, приступом Козодоев на тебя не пойдёт и убийцу с отравленным стилетом не отправит. Впрочем, что-то мне подсказывает, самому убийце в таком случае тоже не поздоровится.

Я хмыкнул и всё-таки выпил.

Почти теми же словами со мной разговаривал отец Евстахий. Сиди тихо, не суетись и не высовывайся. Забавно: священник и наёмник были совершенно разными людьми, а совет дали один и тот же. Видимо, к нему и правда стоило прислушаться.

Сабуров снова потянулся к штофу.

— Так что? Можем приступать непосредственно к обеду? Или у тебя ещё что-то есть?

Я медленно обвёл взглядом стол. Блюд на нём меньше не стало. Скорее наоборот — служанки успели принести ещё хлеба и поменять остывшее мясо на горячее.

— А это, значит, ещё не обед? — оторопело проговорил я.

— Это закуска, Дубравин. Так что?

— Есть ещё кое-что, — сказал я, отсмеявшись. — Вот, смотри, что мой кузнец придумал.

Я достал из внутреннего кармана сложенный чертёж Кузьмы, развернул, отодвинул блюдо с жареным сыром и положил лист перед Сабуровым.

Тот сперва посмотрел лениво, явно больше из вежливости. Потом перестал жевать. Придвинул чертёж ближе, склонился над ним, провёл пальцем вдоль нарисованного ствола. Перевернул лист, будто надеялся найти на обороте продолжение, вернул, вытер руку прямо о штаны и снова уткнулся в рисунок.

— Интересно… — пробормотал он. — Интересно…

Наконец, он поднял голову и гаркнул:

— Евфросинья!

Я вздрогнул. Служанка, ожидавшая в стороне, дёрнулась и едва не выронила кувшин.

— Здесь я, Дмитрий Александрович!

— А ну-ка подай сюда Глеба! Да поскорее!

Евфросиния поставила кувшин, подобрала юбки и бегом направилась в дом. Сабуров снова склонился над чертежом. Пошевелил губами, проследил пальцем стрелку возле вытянутого колеса и постучал ногтем по нарисованному курку.

Через несколько минут на террасе появился сухонький мужичок в пенсне. Несмотря на очки и тщедушный вид, выглядел он, как мастеровой: руки в мозолях, рукава рубахи закатаны, штаны в пятнах оружейного масла.

— Звали, Дмитрий Александрович?

— Звал. А ну, посмотри! Чего думаешь?

Сабуров подвинул ему чертёж, затем повернулся ко мне.

— Глеб у меня навроде твоего Кузьмы. Тоже изобретать мастак. Посмотрим, чего скажет.