#Активация

И это бесило больше всего. Мы ехали в нашу нору, зализывать раны. Джинн проложил маршрут в обход центра, через спальные районы, где, по его расчетам, активность «Агрессивных» была минимальной. Минимальная активность. В этом новом мире это могло означать, что тебя, скорее всего, зашибут не сразу, а дадут немного помучиться.

— Смотрите, — тихо произнёс Максим, его голос был хриплым. Он ткнул пальцем в лобовое стекло.

Впереди над крышами одноэтажных домиков поднимался столб чёрного, жирного дыма. Не просто костерок, а полноценный пожар, который никто не тушил. Чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее становилась картина. Горел двухэтажный мотель у дороги. Языки пламени вылизывали обугленные оконные проёмы, а из крыши валил такой дым, что небо над ним казалось больным, покрытым синяками.

Но страшным было не это.

Страшным было то, что происходило вокруг. На парковке перед мотелем стояла группа людей. Человек десять. Они не кричали, не бегали с вёдрами, не пытались спастись. Они просто стояли и смотрели на огонь. Некоторые даже слегка покачивались в такт треску пламени, словно на концерте. Зависшие. P4 по классификации Джинна. Система дала сбой, и они застряли в цикле ожидания команды, которой никогда не будет.

— Мы должны… — начал было Максим.

— Молчи, — оборвал я его, не повышая голоса. — Просто молчи и смотри. Это теперь их мир. Не наш.

Мы проехали мимо. Никто из них даже не повернул головы. Мы были для них частью пейзажа. Такой же незначительной, как горящий дом или дохлая собака на обочине. Чуть дальше мы увидели ещё одну сцену из этого театра абсурда. Мужчина в деловом костюме сидел на корточках у пересохшего фонтана и пытался зачерпнуть воду ладонями. Он снова и снова повторял это бессмысленное движение, не замечая, что его руки царапают сухой бетон. Он умирал от жажды, но его мозг помнил лишь действие, забыв о смысле.

— Осколок, — констатировал Джинн из планшета Максима. — Когнитивная функция получения ресурсов повреждена. Он будет повторять это до полного истощения.

Спасибо, кэп.

Я свернул на другую улицу, пытаясь объехать завал из мусорных баков. Здесь картина была иной. По тротуару брела женщина, толкая перед собой пустую детскую коляску. Она выглядела почти нормальной, если не считать абсолютно пустого, расфокусированного взгляда. На перекрестке она не остановилась. Просто пошла дальше, прямо под колёса нашего «форда». Я резко ударил по тормозам. Машину занесло, шины взвизгнули.

Она даже не вздрогнула. Обошла машину, продолжая напевать свою колыбельную пустоте, и побрела дальше. У меня на лбу выступил холодный пот. Мы чуть не убили её, а ей было плевать. Полное отсутствие инстинкта самосохранения.

— Что с ними со всеми? — шёпотом спросил Максим. — Они же… они просто умирают?

— Они уже умерли, Макс, — устало ответил я, снова трогаясь с места. — Просто их тела ещё не в курсе.

Этот город превращался в огромное кладбище под открытым небом. И мы ехали по его гниющим артериям. Мы видели людей, лежащих на тротуарах — не раненых, не убитых, а просто… выключившихся. Они легли и больше не встали. Умерли от голода, от обезвоживания, от простого безразличия своего сломанного разума к потребностям тела. Видели группу, которая пыталась построить баррикаду из мебели, вытащенной из дома. Но они забыли, как это делается. Они просто свалили всё в кучу посреди дороги, а теперь сидели на диване наверху этой кучи и смотрели в никуда. Рекурсивные.

В одном из дворов пожилой мужчина в форме почтальона методично раскладывал по пустым почтовым ящикам сухие листья. Повторитель. Он будет делать это, пока не упадёт замертво.

Это было хуже любой бойни.

На войне ты видишь врага. Ты стреляешь, он стреляет. Всё честно. А здесь… здесь не было врагов. Были только оболочки, пустые сосуды, из которых вычерпали всё человеческое. И это зрелище выматывало душу похлеще любого боя. Оно лишало смысла. Зачем сражаться за мир, который сошёл с ума и умирает такой нелепой, такой жалкой смертью?

Мы добрались до нашей промзоны, когда солнце уже начало клониться к закату. Оранжевые лучи окрашивали ржавый металл складов в кровавые тона. Я загнал машину в тень между двумя контейнерами, заглушил двигатель. Несколько секунд мы просто сидели в тишине, переваривая увиденное. Воздух в машине казался густым и ядовитым.

— Выгружаемся, — скомандовал я. Мой голос прозвучал глухо.

Молча мы перетащили трофеи в наше убежище. Консервы, патроны, драгоценный бренди. Всё это казалось теперь каким-то глупым, неуместным. Пир во время чумы. Максим сразу же завалился на свой матрас, отвернувшись к стене. Диана взяла одну из бутылок He

Я остался один на один с этим давящим чувством безысходности. Я прошелся по нашему складу, проверил замки, камеры. Механические, привычные действия. Но они не успокаивали. Перед глазами стояли картины распада: человек, пьющий из сухого фонтана, женщина с пустой коляской, молчаливые зрители у пожара. Это не война. Это агония. Медленное, унизительное угасание цивилизации.

И тут я вспомнил.

Вспомнил чёткий, выверенный текст приказа, который я получил перед вылетом в Штаты. Каждое слово. В нём не было ни слова о спасении Америки. Ни намёка на установление нового мирового порядка. Никакой чуши про «Агрессивных» и «Реликтов».

Приказ был простым и ясным: «Обеспечить безопасность Максима Останина. При первой возможности эвакуировать его и собранные данные на территорию Российской Федерации». Импульс точно серьёзно подпортил мои мозги, раз я об этом забыл.

Всё. Моя задача была не в том, чтобы играть в выживальщика. Не в том, чтобы собирать трофеи и воевать с местными психами. Моя задача — вытащить этого гения-ботаника из этой задницы мира и доставить домой. Всё остальное — лирика. Опасная, бессмысленная лирика. Мы теряем здесь время. Каждый день, проведённый в этом умирающем городе, снижал наши шансы выполнить главную задачу. Мою задачу.

Я посмотрел на Максима, свернувшегося на матрасе. Потом на Диану, застывшую со своей кружкой. Мы застряли. Нужно было убираться отсюда. Назад. Домой. И как можно скорее.

***