Ты - мой шторм

Глава 5 Ника

Я всегда знала, что у меня плохой вкус на мужчин. Не в смысле «люблю подонков» — с этим всё слишком банально. У меня был талант западать на тех, рядом с кем нервная система начинала вести себя как стиральная машина на отжиме. Спокойные, хорошие, доступные люди вызывали у меня уважение, благодарность и желание дружить на безопасном расстоянии. А такие, как Яр Коршунов, — внезапную тахикардию, агрессию и мысли, за которые в приличных обществах, вероятно, отлучают от десерта.

После истории с волнорезом весь город окончательно решил, что у нас роман, драка или стихийное бедствие — здесь эти жанры традиционно путают. Бабка у рыбной лавки, взвешивая мне скумбрию, спросила с такой деликатностью, как будто в молодости работала тараном:

— Ну что, дочка, спасатель-то наш тебя уже замуж позвал или пока только глазами раздевает?

Я чуть не подавилась воздухом.

— Простите?

— Да ладно тебе, — подмигнула она. — Мы тут слепых не держим. Он на тебя смотрит, как шторм на лодку: вроде нельзя, а уже несётся.

— А я, значит, лодка?

— Нет. Ты, милая, тоже шторм. Просто другого типа.

На этом спорить было трудно.

В медпункте Лидия Сергеевна смотрела на меня с тем выражением, с каким врачи смотрят на пациента, который сам всё понимает, но всё равно спрашивает: «А может, пронесёт?» Не пронесёт. Я это знала. Хуже всего было то, что никакой реальной близости между нами ещё не случилось. Ни поцелуя, ни нормального разговора, ни обещания, ни даже человеческого флирта. Только злость, смех, короткие касания и эта чудовищная химия, от которой хотелось снять с себя кожу и проветрить.

Вечером выдался редкий свободный час. Я сидела в своей комнате, завернувшись в плед, и смотрела в окно на полоску моря между домами. Серый свет, мокрые крыши, бельё на верёвке, которое всё равно пытались сушить какие-то неисправимые оптимисты. Тишина подкрадывалась опять — не полная, но достаточно вязкая, чтобы я почувствовала знакомое беспокойство под рёбрами. Когда внутри слишком долго война, мирное время воспринимается как засадa.

Я спустилась вниз будто за водой, но на самом деле просто потому, что внизу были люди. Миша возился с коробками в кладовой, что-то напевая себе под нос. Я никогда не могла понять, как некоторые умудряются не сойти с ума в медицине. Может, дело в возрасте. Может, в запасе наивности. Может, в том, что им пока не приходилось выбирать, кого спасать первым.

— Ника, — высунулся он из-за двери, — а ты знала, что у нас про тебя уже легенды ходят?

— Господи, нет. И не хочу.

— Поздно. На рынке сказали, что ты на Яра смотришь, как хирург на аппендицит.

— Это ещё что значит?

— Ну... вроде раздражает, но резать хочется.

Я сначала уставилась на него, потом рассмеялась так внезапно, что сама чуть не села на пол.

— Слушай, это мерзко точная метафора.

— Я же говорил, у нас люди наблюдательные.

— У вас люди больные.

— Так ты у нас по адресу.

Он снова скрылся в кладовой, а я ещё минуту улыбалась. Нехорошо. Очень нехорошо. Если я начинаю смеяться над сплетнями о мужчине, значит, следующая стадия — катастрофа.

Катастрофа пришла ночью в виде стука в дверь. Громкого, короткого, такого, от которого тело сразу встаёт в режим готовности, даже если мозг ещё спит. Я вскинулась, нащупала телефон — половина второго. Внизу хлопнула дверь, зазвучали голоса. Я натянула штаны, свитер и босиком выскочила на лестницу.

В коридоре стоял Яр.

Точнее, сначала я увидела кровь. Она шла по его предплечью тёмной дорожкой и капала на пол, который Лидия Сергеевна утром только что велела не пачкать. Потом уже дошло всё остальное: мокрые волосы, побледневшее лицо, насквозь промокшая куртка, злой взгляд человека, который не хотел приходить, но его всё же притащили обстоятельства и, возможно, чья-то совесть.

— Отлично, — сказала я, спускаясь. — Вы всё-таки решили проверить, насколько я хороша с шприцем.

— Не обольщайся, — отрезал он. — Это не ради тебя.

— Успокоили. Я уже готовила фату.

Лидия Сергеевна окинула его взглядом.

— Во что влез?

— Трос сорвало.

— Трос, конечно. А мозги где сорвало? Ника, в процедурную. Шить надо.

Он посмотрел на меня так, будто идея доверить мне иглу и своё тело была примерно на уровне пытки. Честно говоря, взаимно.

— Я и сам могу перевязать, — буркнул он.

— Конечно, — сказала я. — И аппендикс себе заодно вырежьте. Для практики.

— Ты всегда такая ласковая по ночам?

— Только с ранеными медведями.

Я повела его в процедурную, включила свет и только тогда нормально рассмотрела рану. Глубокий рваный порез на предплечье, не катастрофа, но неприятный. Крови много, мышцы, кажется, целы. Повезло. Или наоборот — не настолько, чтобы отлежаться дома и не бесить меня своим присутствием на квадратный метр.

— Садитесь, — сказала я, показывая на кушетку.

— Я не маленький.

— Это не приглашение поспорить. Это часть лечения.

— Как страшно.

— Вам будет страшнее, если я решу шить без анестезии.

Он сел, не отрывая от меня взгляда. И это, конечно, никак не помогало концентрации. Я мыла руки, раскладывала инструменты, набирала лидокаин, а сама слишком отчётливо ощущала его присутствие: мокрая одежда, запах дождя, соль на коже, тепло большого тела в маленькой комнате. Есть мужчины, которые просто занимают пространство. А есть такие, которые его меняют. После них воздух уже другой.

— Куртку снимите, — сказала я.

— Звучит подозрительно.

— Коршунов, ещё слово — и зашивать буду крестиком.

— Интересный у тебя флирт.

— Это не флирт. Это угроза.

Он медленно стянул куртку, потом свитер через голову — осторожно, чтобы не задеть руку. И вот тут моя нервная система окончательно решила, что приличия — пережиток. Потому что под свитером оказался он. Весь. Широкие плечи, мокрая кожа, сильная грудь, старые шрамы на ключице и рёбрах, живот без грамма лишнего, тот самый вид мужского тела, который не делается в спортзале ради зеркала, а просто получается от жизни, тяжёлой работы и привычки таскать людей из воды.

Я отвела взгляд на секунду позже, чем следовало.

Он это заметил. Конечно, заметил. У мужчины с таким лицом вообще, кажется, нет ни одного тупого органа чувств.

— Что? — спросил он тихо.

— Ничего.

— Врёшь.

— А вы слишком довольны собой для человека, который сейчас истечёт кровью на мой чистый стол.

— Ты смотрела.

— Я медик. Это профессиональное.

— На пресс?