Ты - мой шторм

— На возможные повреждения.

— Очень внимательно.

— Господи, заткнитесь.

Он усмехнулся — едва заметно, но достаточно, чтобы мне захотелось швырнуть в него бинтом и поцеловать одновременно. Что, конечно, было медицински не рекомендовано.

Я подошла ближе с ватой и антисептиком. Он поморщился, когда я начала очищать края раны.

— Больно?

— Нет, я просто люблю шипеть на женщин ночью.

— Это заметно.

— А ты любишь делать вид, что тебя не трясёт.

Я замерла.

— Меня не трясёт.

— У тебя руки напряжены.

— Потому что вы много болтаете.

— Потому что ты нервничаешь.

— Из-за пореза? Вряд ли.

— Из-за меня?

Я подняла глаза. Очень медленно.

— Коршунов, вы сейчас серьёзно?

— А ты?

— Я сейчас держу иглу. Это должно вас насторожить.

Он смотрел на меня так, будто вопрос уже был не про флирт. Будто он действительно пытался понять, что со мной происходит. Это было хуже любого подката. Я не умела защищаться от честного интереса.

Я вколола анестезию резче, чем требовалось.

— Ай, — спокойно сказал он.

— Жаль, — сказала я. — Не помогло.

Первые пару стежков мы молчали. За окном завывал ветер, где-то в трубах гудело, лампа слегка дрожала. И вдруг до меня дошло, что Яр ведёт себя странно. Не дёргается, не морщится, не жалуется — это как раз в его стиле. Но слишком внимательно прислушивается ко всему вокруг. К щелчку выключателя в коридоре. К скрипу окна. К тому, как замолкает за дверью дом. Словно боль в руке его вообще не интересует. Интересует что-то другое.

— Вы боитесь? — спросила я раньше, чем подумала.

— Нет.

— Врёте.

— С чего ты взяла?

— Вы напряжены не из-за боли.

— Какая ты наблюдательная.

— Не увиливайте.

Он молчал секунды три. Потом сказал, глядя не на меня, а в стену:

— Не люблю тишину.

Я остановилась. Игла застыла у его кожи.

— Вот это поворот, — тихо сказала я. — Человек-шторм боится тишины?

— Не боится. Не любит.

— Это разные вещи?

— Для тебя — может быть. Для меня — нет.

Я снова продолжила шить, уже медленнее. Не потому, что рана требовала. Потому что внутри что-то сдвинулось. Когда люди открывают не красивые раны, а те, которые давно встроены в характер, это всегда звучит иначе. Не драматично. Не эффектно. Просто как правда, которую больше не хочется таскать одному.

— Почему? — спросила я.

— Потому что после плохих новостей всегда сначала тишина.

Я подняла на него глаза.

Он тоже посмотрел на меня.

— И потому что в тишине слышно, о чём ты думаешь на самом деле.

В комнате стало так тихо, что, кажется, даже ветер за окном притормозил из любопытства.

— А о чём вы думаете на самом деле? — спросила я почти шёпотом.

— Сейчас?

— Да.

— Что у тебя очень красивые губы для человека, который так часто ими угрожает.

Я вдохнула слишком резко. Игла дрогнула. Он даже не поморщился. Вот сволочь.

— Это был нечестный ответ, — сказала я.

— Зато правдивый.

Мы снова замолчали. И вот теперь уже тишина стала не пустой. Она была плотной, как тёплый мрак перед грозой. Я чувствовала его колено у своего бедра, его дыхание, его взгляд, который не отпускал даже тогда, когда я смотрела на рану. Такие моменты нельзя растягивать. И нельзя обрывать. Они как волна: если вовремя не нырнёшь, собьёт с ног.

Когда я закончила последний шов и потянулась за бинтом, он вдруг поймал меня здоровой рукой за запястье. Не грубо. Но так, что я сразу замерла.

— Ника.

Господи, опять это моё имя его голосом. Когда-нибудь я подам на него в суд за использование запрещённых интонаций.

— Что? — спросила я, и голос у меня предательски сел.

— Ты всегда убегаешь в шутку, когда становится слишком близко?

— А вы всегда лезете туда, куда вас не звали?

— Да.

— Какой удивительный талант.

— Ты не ответила.

— А вы не спросили вежливо.

Он потянул меня чуть ближе. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я почувствовала его тепло между коленями, его запах, его силу, от которой у меня сердце вдруг стало биться не в груди, а где-то в горле.

— Вежливо, Белова? — спросил он хрипло.

— Попробуйте, Коршунов.

Его взгляд упал на мой рот. Мой — на его. Вот так глупо и просто. Никакой высокой литературы. Только два человека, которые слишком долго ходили кругами вокруг взрывчатки.

В дверь постучали.

Мы отпрянули так резко, будто нас окатили ледяной водой. Хотя, честно говоря, это было бы даже мягче.

— Вы там живы? — раздался голос Лидии Сергеевны.

— К сожалению, да! — отозвалась я чуть громче, чем надо.

За дверью многозначительно хмыкнули и ушли.

Я отвернулась, делая вид, что очень занята бинтом. Руки у меня дрожали. Вот теперь — да. И не от усталости.

— Готово, — сказала я сухо. — Повязку менять завтра. В воду не лезть. Руку беречь. Вести себя прилично.

— Последний пункт не входит в мои религиозные убеждения.

— Это заметно.

— Ты покраснела.

— Это от злости.

— Конечно.

— Уходите, Коршунов. Пока я не сделала ещё пару швов для симметрии.

Он встал, надел свитер одной рукой, морщась уже без бравады, взял куртку. У двери остановился и посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого у меня внутри всё шло трещинами.

— Спасибо, Ника.

— Не за что.

— И нет.

— Что — нет?

— Это было не из-за боли.

— Я уже поняла.

— Нет. Я про тишину.

— И?

— С тобой она не такая страшная.

Он ушёл раньше, чем я успела вдохнуть.

Я села на табурет и уставилась на закрытую дверь. За окном всё ещё выл ветер. В коридоре скрипели половицы. Где-то внизу Миша чихнул так трагично, будто его бросили на войне. Мир был на месте. А я — нет.

Потому что есть вещи опаснее первого поцелуя.

Например, когда мужчина, которого ты хочешь слишком сильно, говорит тебе, что рядом с тобой ему не так страшно молчать.