Ты - мой шторм

Я медленно выдохнула. Картина становилась всё уродливее.

— Значит, Дэн мог взять что-то у него. Добровольно или нет. А если это потом дало реакцию...

— Или если ему вкололи уже потом.

— Или так.

— Или всё сразу.

Машина стояла у обочины. За лобовым стеклом шёл мелкий дождь. Я чувствовала, как нас обоих тянет в эту воронку всё глубже — уже не только правдой, но и общим напряжением, от которого воздух между нами становился почти вкусным.

— Яр.

— Что?

— Посмотри на меня.

Он повернулся. И в его лице было столько сдерживаемой ярости и боли, что у меня на секунду просто остановилось сердце. Не образно. Буквально пропустило удар.

— Ты не виноват, — сказала я.

Он усмехнулся. Плохо.

— Не начинай.

— Я серьёзно.

— А я пять лет жил так, будто если бы вышел тогда раньше, поехал в другую сторону, не дал ему...

— Это не делает тебя виноватым.

— Это не отменяет, что я так себя чувствовал.

— Я знаю.

— Нет, Ника. Не знаешь.

Я тоже вспыхнула. Потому что иногда его закрытость била по мне сильнее, чем любая грубость.

— А ты, значит, всё про меня знаешь?

— Я не это...

— Нет, именно это! Ты всё время ведёшь себя так, будто у тебя эксклюзивное право на боль! Как будто если я не потеряла брата в шторм, то вообще не могу понимать, каково это — таскать в себе чужую смерть и собственную вину годами!

Он замолчал. Я тоже. В машине стало жарко и тесно. Я дышала так, будто дралась.

— Прости, — сказал он наконец. Очень тихо.

— Поздно.

— Ника.

— Что?

— Я не умею это нормально.

— Я заметила.

— Но я не хочу делать тебе больно.

Я закрыла глаза.

— Уже.

Он потянулся ко мне. Осторожно. Словно я действительно могла сейчас разбиться от неловкого движения. Коснулся большим пальцем моей щеки, потом затылка. Я ненавидела свою слабость к таким вещам. Нежность, особенно от сильных мужчин, всегда попадает в меня как контрабанда.

— Иди сюда, — сказал он.

Я могла отказаться. Должна была. Вместо этого просто подалась к нему сама.

Мы целовались в машине под дождём, как подростки с отсутствием воспитания и избытком гормонов. Это было стыдно, прекрасно и абсолютно неуместно на фоне разговора о смерти. Но, может, именно поэтому и правильно. Когда вокруг поднимается слишком много тьмы, тело иногда первым напоминает, что ты всё ещё жив.

Его ладонь легла мне на шею, потом скользнула ниже, по спине, притягивая ближе. Я села вполоборота, почти коленями к нему, не думая, как это выглядит. Он целовал меня уже не жадно — глубоко. Так, будто между нами шёл разговор без слов, и мы оба понимали, что потом уже не отмоемся от этой близости. Я запустила пальцы в его волосы и почувствовала, как он на секунду выдохнул в мои губы — коротко, будто больно.

Когда мы всё-таки отстранились, я упёрлась лбом ему в плечо и сказала:

— Это ужасная идея.

— Да.

— Мы вообще не умеем делать по-человечески.

— Нет.

— И всё равно...

— Да.

Я засмеялась. Он тоже. И в этом смехе было уже что-то совсем своё. Не случайное.

Но когда я подняла голову, он смотрел на меня слишком серьёзно. Так, что у меня внутри снова всё натянулось.

— Что? — спросила я.

— Не скрывай от меня больше ничего по Дэну.

Я замерла.

— Я и не...

— Обещай.

— Яр...

— Обещай.

И вот тут, совершенно некстати, меня кольнуло чем-то неприятным. Потому что я уже знала: если найду ещё что-то, сначала попытаюсь понять сама. Не из предательства. Из страха. Из желания не разрушить его окончательно тем, что может оказаться лишь полуправдой. А значит, уже сейчас обещание становилось миной.

— Хорошо, — сказала я.

И, кажется, именно в этот момент буря сменила направление.