Ты - мой шторм

Глава 9 Ника

Утро после того, как ты отдаёшь мужчине фотографию документа, способного перевернуть всю его старую боль, начинается не с кофе. Оно начинается с чувства, что ты уже проснулась посреди чужой бури и теперь поздно делать вид, будто просто проходила мимо.

Я почти не спала. Сначала лежала, уставившись в темноту, и прокручивала в голове ту запись снова и снова, как навязчивую мелодию. Потом пыталась логически себя успокоить: это может быть ошибка, неразборчивый почерк, черновик, случайная пометка, вообще что угодно. Потом вспоминала лицо Яра, когда он читал лист, — и вся моя логика тихо садилась в углу и закуривала. Потому что есть выражения лица, после которых уже нельзя продолжать жить в режиме «не будем драматизировать».

С утра в медпункте было людно. Понедельник в маленьком приморском городе всегда напоминает похмелье у целой географии: кто-то натёр ногу, кто-то поскользнулся, кто-то опять решил, что давление «само пройдёт». Люди заходили, говорили, жаловались, благодарили, а я всё делала правильно и автоматически. Руки работали, рот отвечал, мозг фиксировал симптомы. А внутри у меня сидел Яр, как осколок стекла в мягкой ткани: не убивает, но каждое движение чувствуется.

В обед я полезла в архив снова. Если уж вляпалась, надо хотя бы не быть бесполезной. Подняла журналы дежурств за ту неделю, когда погиб Дэн. Выяснила фамилии двух медиков, которые тогда были на смене. Один умер два года назад. Вторая — бывшая фельдшерша по имени Зоя Никитична — ушла на пенсию и жила, если верить старой анкете, в соседнем посёлке. Уже что-то.

Миша застал меня в процессе, когда я сидела на полу, окружённая папками, как человек, который решил развестись с реальностью и уйти в бумажную монастырскую жизнь.

— У тебя лицо, — сказал он, — как у человека, который либо открыл важную тайну, либо убил кого-то в мыслях.

— Почему «либо»?

— Тоже верно. Помочь?

— Можешь сказать, где тут лежат списки выездов на дом пятилетней давности?

— Могу. Но сначала ответь: это связано с Яром?

Я подняла на него глаза.

— Вы все тут что, коллективный полиграф?

— Нет. Просто ты последние сутки либо краснеешь, либо бледнеешь, когда кто-то произносит фамилию «Коршунов». Это даже чайка бы заметила.

— У вас слишком наблюдательная фауна.

— У нас скучный город. Мы компенсируем.

Я хотела отшутиться, но вместо этого спросила:

— Ты знаешь, что тогда случилось? По-настоящему.

Миша пожал плечами.

— Официально? Шторм, лодка, поздно вытащили. Неофициально? У каждого своя версия. Одни говорят — сам полез. Другие — был не один. Третьи — кто-то что-то покрывал. Но ты же понимаешь, у нас тут половина легенд строится на том, что люди слишком долго пьют на ветру.

— А Власов?

— Тёма? — Миша скривился. — В те годы он уже крутился у порта. Деньги, поставки, топливо, нелегальные рейсы, серые схемы — всё понемногу. Сейчас цивильный бизнесмен, конечно. Прямо образец общественной пользы.

— И с Дэном он был знаком?

— Наверняка. Тут все были знакомы.

Он помолчал, потом присел рядом.

— Ника, не влезай одна. Серьёзно.

— Да что ж такое, вы у них там кружок открыли? «Не влезай, она убьёт сюжет»?

— Я не шучу. Яр, если узнает, что ты копаешь без него, будет мрачнее, чем обычно. А это уже почти стихийное предупреждение.

— Он уже узнал.

— А. Тогда ладно. Тогда у тебя просто проблемы.

Это было так точно, что я даже не обиделась.

Вечером Яр действительно приехал. Не в кабинет, не через Мишу, не с деловым лицом. Просто появился в дверях, высокий, в тёмной куртке, с видом мужчины, который сегодня мало спал и слишком много думал. Я почувствовала его раньше, чем увидела. Потрясающе раздражающий навык тела: распознавать одного конкретного человека раньше, чем мозг включает свет.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.

— У вас с людьми всегда так романтично начинается?

— Ника.

— Ладно. Пять минут. Если вы не принесёте мне за это кофе, я буду считать вас эмоциональным вором.

Он кивнул так, будто всерьёз рассмотрел эту претензию, и к моему удивлению через три минуты вернулся действительно с кофе из кафе напротив. Один чёрный, без сахара — для меня. Один свой, настолько крепкий, что, вероятно, им можно было снимать краску.

— Вы меня пугаете, — сказала я, принимая стакан.

— Привыкай.

— Не обещаю.

Мы вышли на задний дворик медпункта, где стояли две мокрые скамейки и старый клён, которому ветер давно испортил характер. Было сыро, пахло листьями, солью и вечерней прохладой. Я обхватила стакан ладонями. Яр стоял напротив, глядя не на меня, а куда-то в сторону порта.

— Я был у старика Орлова, — сказал он.

— Это кто?

— Моторист. Тогда работал на причале. Он подтвердил, что в ту ночь видел Дэна с Власовым. И ещё с кем-то.

— С кем?

— Не разглядел. Дождь, темнота. Но сказал одну вещь.

— Какую?

— Дэн выглядел не пьяным.

— А каким?

— Словно его качало не от алкоголя.

Я медленно выдохнула.

— Это укладывается.

— Во что?

— Если там действительно был след от инъекции или какого-то введённого препарата. Это могло быть что угодно — обезболивающее, седативное, стимулятор, наркотик, даже банальная спазмолитика, если через жопу оформлена. Но если запись потом убрали, значит, это кому-то было невыгодно.

Я говорила спокойно, по-медицински. А внутри у меня всё неприятно стягивалось. Потому что теория постепенно обретала тело.

— Ты можешь понять по той записи, что именно? — спросил Яр.

— Нет. Без шансов. Слишком мало данных. Но я могу поговорить с Зоей Никитичной — той фельдшерицей, что тогда была на смене. Если она жива, в памяти у неё могло что-то остаться.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Нет?

— Вы на неё надавите одним своим лицом. А мне нужен разговор, а не сердечный приступ у пенсионерки.

— Я умею разговаривать.

— С людьми — возможно. Со мной у вас пока получается только рычать и смотреть так, будто я последний плот в плохую погоду.

— И это плохо работает?

— К сожалению, да.

Он опустил взгляд на мой рот. И этого было достаточно, чтобы я тут же забыла, как устроены колени. Я ненавижу эту физику. Она унизительно проста.

— Когда поедешь? — спросил он хриплее.

— Завтра утром.

— Я всё равно поеду.

— Яр...

— На расстоянии.

— Это звучит как угроза и как признание в нездоровой привязанности одновременно.