Страница 58 из 74
Я отложил журнал и кивнул на табуретку у верстака. Виктор Палыч сел, положил шапку на колени.
— Жалобу написала Лариса Николаевна, — сказал он без предисловий. — Из третьего подъезда. Третий этаж, крайняя квартира.
Я и сам это знал, а потому только кивнул в ответ.
— Муж у неё в МИББ работает, — продолжил Палыч. — Не инспектор, а что-то по документообороту. Его вызвали к начальнику и объяснили, мол, если хочет, чтобы к нему не было вопросов, пусть жена подпишет заявление. Уже готовое. Ей оставалось только подпись поставить.
— Понятно, — сказал я.
Голос звучал ровно. Я это заметил и немного удивился себе. Потому что внутри уже накопилось что-то холодное, тяжёлое, с острыми краями.
Они взяли человека, который не имел ко мне никакого отношения. Использовали его страх. Нормальный человеческий страх за семью, за рабочее место.
— Она знает, что я знаю? — спросил я.
— Нет. Я ей ничего не говорил.
— Правильно.
Виктор Палыч помолчал. Потом достал из портфеля распечатку в несколько страниц, скреплённых степлером.
— Я набросал план возражения, — сказал он, выкладывая бумаги на верстак. — Я не юрист, но с бумагами работаю лет сорок уже. У тебя есть три основания: первое — жалоба составлена лицом, которое не является клиентом мастерской, что нарушает порядок инициирования внеплановой проверки. Второе — в предыдущих актах осмотра данный компонент не зафиксирован. Третье — временной разрыв: поставка вечером, проверка утром, промежуток — восемь часов. Ночных часов, не рабочих. Формально немаркированный порошок поступил к тебе только сегодня и не мог пройти оформление.
Я взял листы. Пробежал взглядом. Палыч писал чётко, без воды, с правильными номерами статей. Не знаю, откуда он их взял: может, погуглил ночью, может, у кого-то спросил.
— Добавлю ещё один пункт, — сказал я.
— Добавляй, конечно.
Я взял ручку и дописал, что компонент не был внесён в электронный журнал, где фиксируется каждый заказ, каждый расходный компонент, поставщик, накладная, дата. Там нет ни одного незарегистрированного компонента. Ни одного пробела, кроме заказа бабы Нюры, и то я потом дооформил с объяснением. Журнал вёлся с первой недели — это можно проверить.
Я вписал это аккуратно и передал лист обратно Палычу.
Он прочитал. Кивнул.
— Хорошо. Давай будем писать чистовик.
Мы работали минут двадцать. Палыч диктовал, я писал.
Он знал, как строится официальный документ, я знал, что именно нужно объяснить. Получалось складно и даже убедительно, хотя я не очень верил, что это поможет. Ведь дело было не в документах, а в страстном желании «МагСервиса» прикрыть мастерскую.
Из подсобки донёсся негромкий стук — Денис передвигал ящики.
А потом в углу зашёлся кашлем Кузьмич.
Виктор Палыч поднял голову. Посмотрел в угол.
— Домовой? — спросил он.
— Он, — сказал я. — Болеет.
Виктор Палыч не удивился.
— В нашем доме тоже был домовой, Липуня, — сказал он. — Давно. После ремонта в девяносто восьмом ушёл. Мы тогда плинтус по дурости поменяли — он и ушёл.
Я посмотрел на Кузьмича, он не отреагировал. Показался, но сидел, ссутулившись.
— Поправится? — спросил Виктор Палыч.
— Не знаю, — сказал я честно.
Это была правда. Я не знал, что за болезни бывают у домовых. Видел, что ему плохо, понимал, что это не простуда, не случайный сквозняк.
В доме была чужая вещь. Вещь, которую сюда принесли намеренно, с недобрым умыслом. Иммунитет порогового знака не сработал, и дом заболел.
Палыч сложил бумаги, выровнял стопку.
— Возражение обязательно подавайте сегодня, — сказал он. — Пока не пришло официальное уведомление о приостановке лицензии. Потом будет сложнее — придётся оспаривать уже состоявшееся решение, а не предупреждать его.
— Сегодня же подам, — пообещал я.
Он встал. Надел шапку. Помедлил у двери.
— Лариса Николаевна не виновата, — сказал он негромко. — Просто чтоб вы понимали.
— Я понимаю.
Он кивнул — коротко, по-военному, и вышел. Дверь закрылась.
Я смотрел на стопку бумаг на верстаке. За окном было серо. Белый день, а света уже почти не осталось.
Из подсобки снова донёсся стук, из угла — кашель. Сухой, надсадный.
Я встал, налил в блюдечко молока и поставил рядом с Кузьмичом.
Он грустно посмотрел на блюдечко. Потом на меня.
— Сегодня разберёмся, — сказал я.
Домовой кашлянул ещё раз и отвернулся. Я ни разу не видел его таким.
— Кузьмич, — позвал я негромко.
Он кашлянул.
— Объясни мне? — попросил я. — Пороговый знак работает. Как они прошли, эти гады, которые пакетик подкинули?
— Пороговый знак не видит злого умысла в своих.
— То есть? — удивился я. — Какие они, нафиг, свои?
— Пороговый знак чует чужих. С худом, с завистью, с умыслом против дома. — Домовой помолчал и вздохнул. — Своих он не трогает. Своему мастерская открыта, даже если он тебя убивать пришёл.
Я понял.
— И если свой принёс чужую вещь намеренно — порог не остановит, да?
— Пороговый знак — не судья, — сказал Кузьмич. — Судья человек. Если один человек признал другого своим, тот имеет право входить в дом.
Я прошёлся вдоль верстака, вспоминая вчерашний вечер.
Семён Аркадьевич привёз три ящика. Ящики стояли у порога. Дверь была не заперта.
Я всё проверил, а потом отвлёкся на звонок Лены. Буквально на минуту.
Однако, за Семёна Аркадьевича мне поручилась Лена.
Но ведь мог кто-то приоткрыть дверь и сунуть пакетик, пока я разговаривал? В теории — мог.
— Кузьмич? — спросил я, не оборачиваясь. — Ты видел, кто заходил вчера, пока я товар принимал?
— Нет, — сказал он. — Не видел я. Старый стал.
Я обернулся. В слезящихся глазах домового была тоска.
— Я не заметил, — сказал он тихо. — Видел только, что в дом зашли свои. Не стал смотреть, кто.
Я так и плюхнулся на табурет. Вот оно как: смотрел и не видел. Чудно же устроено у домовых зрение!
— Дом болеет, — сказал Кузьмич. Голос был совсем слабый. — Когда свой предаёт — дом это чувствует.
И тут я вспомнил.
Дед рассказывал про болезни домового, и я слышал это краем уха в детстве, не думая, что когда-нибудь пригодится. А ещё был наговор для домового, когда тот занедужит.
Даже не заклинание, а просто слова, которые надо говорить над угощением. Деревенский, старый наговор.
Я взял блюдце с молоком, накрыл его ладонью и сказал негромко, по памяти, иногда путаясь в словах.