Страница 35 из 74
Кузьмич, бурча, удалился. Самовар на верстаке тихо булькнул, словно бы согласился с ним.
Чего это они разошлись?
Я думал, что с самоваром разберусь быстро, но дух попался упёртый.
Провёл с ним добрых полчаса — держал руку на медном боку, говорил вполголоса, объяснял, что племянница Семёновой принесла его не обижать, а починить.
Дух слушал, но узел у крана не разжимал. Мана там стояла глухо, как вода в запруде. Того и гляди — «зацветёт», то есть уплотнится так, что только вычищать. А это — дело небыстрое.
— Кузьмич, — позвал я. — У тебя хлеб имеется? А то я сегодня упустил момент с хлебом. Закончился он у меня.
— Хлеб и соль — как без них, — отозвался домовой. — Давно понял, что спросишь.
Он вынырнул, поставил на край верстака блюдечко — кусок белого хлеба, щепотка крупной соли. Всё как полагается, чтобы дух был доволен.
Я положил кусок на ладонь, насыпал сверху соль.
— Вот, посмотри, — сказал я самовару. — Угощение принесли. Хозяйка прислала.
Мы с Кузьмичом затаили дыхание.
Чаще всего обмануть такого мелкого духа нетрудно, но иногда попадаются и хитрецы. Они чуют обман, ведь хлеб-то был мой, не хозяйкин.
Но на этот раз повезло. Мана в узле медленно подалась, как если бы кто-то, долго подпиравший засов, отошёл в сторонку.
Денис показал мне большой палец. Я погрозил ему: молчи!
Взял щуп, проверил каналы маны. Теперь можно было работать нормально, без этой вязкой глухоты под руками, не дающей разглядеть мелкие детали.
Если бы не амулет, я бы не сумел провести диагностику. Щуп в такой ситуации не спасает. А диагностический стол мне чинить не на что. Тут надо выбирать: долг выплатить или стол починить. И я выбрал долг.
Поломка оказалась простой: трещина в рунной прокладке. Мана уходила вбок вместо того, чтобы идти через кольца. Двадцать минут тонкой работы резцом деда, и всё заработало.
Дух внутри чуть погрел бока самовара, словно проверяя, как лежит новый шов, и успокоился, сытый и довольный отправился спать до следующего включения самовара.
Я позвонил племяннице Семёновой, сказал, что самовар готов, она тут же и прибежала.
— Неужели готов? Так быстро?
— Конечно, — подтвердил я. — Поломка была небольшая, вся сложность оказалась в диагностике. Теперь самовар отремонтирован, дух успокоен. Но учтите: он старый. Если будете торопить — опять встанет в позу. Грейте воду не спеша, говорите с ним ласково, хлеб с солью иногда предлагайте.
— Как ребёнок прямо, — засмеялась она.
— Как столетний жилец в медном доме, — поправил я. — Характер уже сложился такой.
— А хлеб ему зачем? Он же дух? Я помню, мама оставляла ему в детстве корочку, но ведь никто её не съедал.
Я рассмеялся.
— Мелкие непроявленные духи питаются не хлебом, а добротой вашего подношения, заботой. Ну и самим духом хлеба. Потому хлеб и меняют не реже одного раза в месяц. Из него тоже со временем уходит хлебный дух.
— Неужели и в хлебе есть живой дух?
— Есть, но совсем маленький. Человек его и не заметит, а для духа, что в самоваре, он, как грелка.
— Вот оно как…
Женщина порылась в сумке, протянула мне деньги.
Ещё порылась и выставила на прилавок банку варенья — тёмно-синюю, почти чёрную. Под обычной пластмассовой крышкой.
А потом прижала самовар к пуховику, как что-то драгоценное.
— Тётя велела передать вам варенье, — пояснила она. — Черничное.
Я не успел даже спасибо сказать — женщина уже нырнула за дверь, придерживая самовар обеими руками.
Банка с вареньем осталась стоять на прилавке.
Я взял её, повертел. Ягоды сквозь стекло лежали плотно, матово поблёскивали. Запах — даже через крышку — был такой, что Денис поднял голову от часов.
— А что это? Смородина?
— Это — черничная благодарность, — сказал я с улыбкой. — Работай, потом продегустируем с чаем.
Денис тут же опустил голову и углубился в работу.
Я поставил банку на полку, туда, где уже стояла початая банка клубничного варенья. И в ту же секунду боковым зрением поймал движение.
Кузьмич бесшумно возник у полки. Очень внимательно посмотрел на банку и сгрёб обеими руками.
— Э, нет, — сказал я. — Это для всех!
— Я только посмотреть, — обиделся Кузьмич.
— Черничное-то? И только посмотреть? — с усмешкой поинтересовался я.
С детства помнил, что Кузьмич очень любит черничное варенье. Оно его даже ввергало во грех вареньекрадства.
Пока я размышлял, домовой начал таять вместе с банкой.
— Кузьмич! — рассердился я.
Я тоже любил черничное варенье.
— Мне для чая, — сказал домовой голосом образцового смирения. — Совсем немного. Пробу снять.
— Поставь. Скоро сделаем перерыв, и все вместе попробуем.
Он поставил, но не успокоился.
— У деда, — начал бурчать домовой, — я всегда снимал пробу. По договорённости.
— У деда тебя, наверное, и кормить забывали? Сегодня молоко было?
— Было, — признал он неохотно.
— Вот. Молоко приносят прежде всего для тебя, а варенье — для всех.
Кузьмич ещё что-то проворчал себе под нос. Что именно, разобрать было сложно, но тон был мрачно-примирительный. А потом повернулся к двери и замер настороженно.
— Кузьмич, — позвал я негромко. — Ты чего?
— Тихо! — прошипел домовой, и уши его зашевелились.
Я замолчал, чтобы ему было лучше слышно.
Денис за верстаком поднял голову. Посмотрел на меня. Я чуть качнул головой — молчи.
Кузьмич покрутил ушами, понюхал воздух и насупил густые брови. Потом повернулся ко мне.
— Идёт кто-то, — сказал он. — Чужой. Не надо его.
— Из местного магсервиса?
Он покачал головой.
— Не отсюда. Издалека. Плохой человек. Злой.
Он шумно выдохнул и ушёл в стену.
Я выглянул в окно и увидел «злого человека» — мужчину в светло-сером пальто, который шёл по нашей стороне улицы и смотрел на номера домов. Планшет он держал в руке.
Мужчина был лет сорока пяти, плечи прямые, но выправка не военная, а скорее дорогой фитнес и привычка держаться прямо. Планшет в руке он нёс как папку с документами.
Дверь открыл без звонка или стука. Оно и понятно — это же мастерская, а время рабочее. Но многие мои вежливые посетители сначала стучали.
— Добрый день, — сказал мужчина в сторону прилавка, не успев ещё полностью войти.
Голос был поставленный, ровный. С той специфической теплотой, которую люди отрабатывают годами на тренингах по продажам.
— Проходите, — ответил я.