Страница 19 из 74
— Потерпи, дорогая, скоро всё закончится. — Пауза. Потом мужской голос продолжил чуть теплее: — Зато какая потом будет история! Ты только представь, как мы будем ее рассказывать на юбилее семейной жизни. Вот сидим мы все за накрытым столом…
Она засмеялась чуть слышно. Потом снова повисла тишина.
Я достал из сумки щуп и присел у основания шахты, где рунный контур уходил в пол.
Руны светились ровно. Не мигали, не пульсировали, просто горели холодным синеватым светом, спокойные и вполне исправные.
Всё тут было как надо. Привод в норме. Контур цел. Управляющий блок отвечал щупу без помех. Как я и опасался: механически всё работало.
Я провёл щупом вдоль нижнего периметра шахты ещё раз, медленнее. Ничего. Ни трещины, ни сбоя, ни даже лёгкого дребезжания в маны потоке.
Это дух держал лифт. И не потому, что что-то сломалось, и беду хотел отвести. Он держал его намеренно, скотиняка обидчивая.
— Ну как? — спросил Виктор Палыч. — Что-нибудь нашли?
— Нет, не нашёл. Всё исправно. — Я сунул щуп в карман.
— То есть как это «исправно»?
— Технически — исправно, — поправился я. — Лифт работает, с ним всё в порядке. Просто дух решил остановить его. Такое редко, но бывает. Рассердился. И никто бы вам тут не помог, включая спасателей. Рассердили бы духа, и пиши пропало. Хоть расселяй потом эту многоэтажку.
Виктор Палыч помолчал. Потом сказал что-то себе под нос — неразборчивое, но явно нелестное. В адрес домовых духов. Он знал — были такие случаи, когда обиженный дух не давал потом людям житья.
Я встал и неспеша пошёл в глубину подвала.
Фонарь Ершова послушно последовал за мной.
Там, где подвальный коридор заворачивал за угол, у основания несущей стены обнаружилось то, что я искал. Старый деревянный порог — горизонтальная плашка, вделанная в бетон давным-давно, когда здесь была дверь или ниша.
Дерево истёрлось, потемнело от времени, края обмякли. На пороге лежали две хлебные корки, засохшие до каменной твёрдости.
Я присел на корточки.
Корки были тёмными и сухими. Но рядом тянулась почти незаметная полоска свежей соли вдоль плашки.
Кто-то знал, что здесь живёт дух. Кто-то приходил не запредельно давно. Соль, конечно, сохраняет белизну долго, но за год бы всё равно набрала влаги и пыли.
Может, умерла какая-нибудь старушка, которая помнила, что у лифта есть свой домовой дух? А молодёжь — ничего про него и не знает?
Много заботы лифтовому духу не надо, корочку хлеба иногда да немного соли. Можно даже не каждый месяц, а раз в квартал.
Но времени прошло гораздо больше, дух стал шуметь, требовать внимания. А ему — экзорцистов позвали.
Я огляделся. По левой стене тянулся новый металлический щиток с пластиковыми пломбами на дверцах. Судя по виду, его поставили года три-четыре назад. Прямо поверх старой кирпичной ниши. Видно было, как кладка чуть выступает из-под штукатурки по краям щитка.
Вот и каморка духа. Заложена. Замурована. Новая техника стоит там, где раньше был его дом. Значит, его ещё и с насиженного места согнали. Обиды копились, и вот…
Я посмотрел на сухие корки, почесал затылок.
Из щели в шахте, далеко, почти неслышно, донёсся голос Верочки — она что-то жалобно сказала Арсению, и он успокаивающе забубнил. Голоса были усталые.
Я подумал про Верочку. Молодая, на каблуках, наверное. И про то, как Арсений поддерживает её. С той особой бережностью, которая появляется у мужчины, когда рядом не один человек, а два.
Дух видит всех, кто входит в его дом. Он старый. Так почему же он запер в лифте именно этих жильцов?
Его каморку замуровали. И щиток поставили не спросившись. И никто больше не приносит хлеб. Да ещё и экзорцистов позвали. Видимо, это была последняя капля.
Но молодожёны почему попались — просто не повезло? Или потому, что возвращались домой часов в пять утра, когда духи как раз спать укладываются? Вот он и не выдержал?
Да, видимо, всё так и есть.
Я выпрямился и посмотрел на Ершова.
— Виктор Палыч, — сказал я негромко. — Идите наверх. Пожалуйста.
Он прищурился.
— А это ещё зачем? Я должен присутствовать при работах. По регламенту.
— При технических работах — должны. Но это будут не технические работы. Мне нужно вызывать домового духа и поговорить с ним, успокоить. Разговор будет не для посторонних.
Он помолчал. Покосился на засохшие корки. На щиток, замуровавший нишу.
Потом погасил фонарик и убрал телефон в карман, отчего в подвале сразу стало темно. Пришлось мне засветить свой.
— Полчаса, — сказал Виктор Палыч. — Если через полчаса ничего — звоню спасателям, будем ломать.
— Полчаса мало, — ответил я. — Звоните через час.
Шаги по ступеням. Хлопнула железная дверь. Тишина.
Я опустился на корточки перед старым порогом, снял с плеча сумку, поставил рядом, достал из кармана кусок белого хлеба и положил его на плашку, рядом с окаменевшими корками. Достал зверобой и вербену, положил рядом.
Вспомнил ещё раз всё, что дед рассказывал про лифтовых духов: какое обращение любят, что им нравится, а что нет, чем можно внимание духа привлечь, какими байками.
Потом сказал в темноту подвала:
— Хозяин, выйди? Мне бы поговорить.
Мне никто не ответил. А я и не торопил.
И вдруг скрипнула труба. Сквозняк прошёл откуда-то снизу, из-под бетонного пола, хотя никакой щели там не было и быть не могло.
Слышит, значит.
— Ты этот дом, наверное, помнишь ещё без лифта? — спросил я негромко. — Когда тут деревянные перила были, на пятый этаж — пешком, и никто не жаловался…
Долгая тишина.
Потом сквозняк вернулся — и на этот раз он был тёплый.
— Хорошо было в те времена, — вспоминал я. — Люди были добрее, загадки любили загадывать. А хочешь, я и тебе загадаю загадку, дедовскую, старую? — Я устроился поудобнее — колени уже ныли от бетона, но вставать не стал. Сейчас духа можно было спугнуть любым неловким движением. — Слушай загадку? Что в доме есть у всех, но никто не видит, пока не сломается?
Пауза. Загудело в трубе. Ещё пауза.
Дедовский щуп у меня в кармане слегка потеплел. Я вытащил его. Кончик светился — едва-едва, как уголёк под пеплом.
Ответа я не услышал. Но он пришёл — ощущением, чуть похожим на слово, не произнесённое вслух: «Покой».
— Правильно. Покой в доме — самое важное, — сказал я. — Именно так.
Труба скрипнула, и у меня в голове отчётливо сложился образ: клетка, которая едет.
Я помолчал секунду.