Страница 33 из 58
Октябрь 1951 года выдался на редкость паршивым. Берингово море не прощало ошибок, а мой клочок суши, затерянный где-то между туманами и ледяной водой, превратился в настоящую тюрьму. Запасы провизии, которые я вытащил из обломков вертолета, давно подошли к концу. Стались только тушки местных птиц, во всех своих проявлениях. К концу лета мне очень повезло с дровами, я натаскал к своему убежищу, целый штабель стволов, среди которых нашлась даже кокосовая пальма и камфорное дерево, уж тот запах источаемый, когда оно сгорает я не спутаю ни с чем. Как ее занесло в такую даль, я даже не представляю. Разумеется, орехов не пальме не имелось, но хотя бы древесина оказалась вполне горючей, чтобы там не говорили про то, что она быстро пропитывается водой, и плохо горит.
К тому же на северном берегу острова обнаружился выход угля. Не так чтобы много, или скорее до основной жилы я просто не смог добраться в силу отсутствия у меня нормального инструмента, но так или иначе, с десяток мешков мне удалось добыть и перетащить в своей пещере. И теперь хотя бы с отоплением проблем стало гораздо меньше. Что же касается птиц, то благодаря большому количестве дров, мне удалось наладить их промышленное производство, в том смысле, что я освоил методы холодного и горячего копчения на отдельно взятом острове. Теперь у меня имелись копчености с крапивой, одуванчиком, черемшой, и даже с клюквой и дикой смородиной. Неподалеку от пещеры нашелся чахлый кустик, которые можно сказать не давал плодов, но был достаточно усыпан мелкими листочками, дававшими тот самый смородиновый аромат, пришедшийся к месту и качестве заварки для чая, и для копчения тушек. А окружающее остров море, давало достаточно соли, чтобы не нуждаться в ее поисках.
В тот день небо было цвета старого олова. Я выбрался на скалистый уступ, сжимая в руках свой карабин. Птиц было много. Шумные, жирные кайры облепили отвесные стены, не подозревая, что для меня они единственный шанс выжить на этом острове и выбраться с него на берег. Я прицелился, стараясь унять дрожь в пальцах. Выстрел прозвучал оглушительно, эхом отразившись от камней. Одна из птиц камнем рухнула вниз, прямо к кромке прибоя. Я полез за ней. Спешка, худший враг в таких местах. Ноги, обутые в разбитые солдатские сапоги, скользнули по мокрому мху. Секунда, и мир перевернулся. Я не успел даже вскрикнуть, как полетел вниз, в ледяную кашу из пены и острых камней.
Удар о воду выбил из легких весь воздух. Холод был такой, будто меня полоснули ножом по всему телу. Я барахтался, пытаясь нащупать дно, захлебываясь соленой водой, пока, наконец, не вцепился в скользкий валун. Выполз на берег, как выброшенный на сушу тюлень, весь в какой-то тине, и пене прибоя. Может быть получилось сделать это и раньше, но со мной был карабин, который до сих пор давал возможность выживать, и я понимал, что если не достану его прямо сейчас, после будет поздно. К вечеру меня накрыло. Я разумеется первым делом, как пришел растопил печь, сбросил с себя мокрую одежду, и принял ударную дозу порошков с ацетилсалициловой кислотой, которые имелись в медикаментах. Но похоже этого было мало.
Сначала затрясло так, что зубы выбивали дробь, а потом пришел жар. Внутри меня словно развели костер, который сжигал все силы. Я лежал среди вороха овчины в своей пещере, слушая, как снаружи воет ветер, и впервые за все время почувствовал настоящий, липкий страх. Это был не страх смерти от голода или холода. Это был страх беспомощности. Я лежал, глядя в каменный свод пещеры, и понимал: если эта простуда перейдет в воспаление легких, я просто не встану. А здесь, на краю света, где до ближайшего берега больше двадцати километров ледяного моря, болезнь это приговор.
Я слушал, шум волн, бьющихся о берег острова, и молился только об одном, чтобы завтра утром я смог открыть глаза и снова почувствовать в себе силы бороться. Потому что в Беринговом море сдаться, значило просто перестать существовать. Ночь тянулась бесконечно, превращаясь в вязкий кошмар, где границы между реальностью и бредом стирались. В полузабытьи мне чудилось, что шум прибоя — это не море, а гул моторов нашего разбитого вертолета, который снова идет на снижение, только теперь не в туман, а прямо в черную бездну. Я пытался крикнуть, предупредить пилота, но горло сдавливало спазмом, а легкие, казалось, были забиты не воздухом, а той самой ледяной водой, которую я хлебнул днем. Соль морской воды все еще чувствовалась у меня на языке, не давая забыть о дневном происшествии.
Я несколько раз приходил в себя, дотягивался до плоского камня, который заменял мне стол, брал с него приготовленные по приходу порошки, которые засыпал себе в рот, и делал глоток воды из кружки, и вновь уходил в беспамятство. Печь, разожженная по приходу, давным дано прогорела, но я не чувствовал холода. Наоборот, мне казалось, что жар захвативший меня буквально сжигает меня изнутри и снаружи. Сколько все это продолжалось я не могу сказать. В бреду я видел каких-то людей, говорящих между собой на непонятном мне языке, потом, на мгновение придя в себя, мне показалось что меня куда-то несут, все это проходило передо мною как будто во сне, и я запомнил только отдельные фрагменты, пока окончательно не потерял сознание уплыв в никуда…
… Сколько времени я провел в небытие, я не знаю, но однажды открыв глаза, я вдруг увидел над собою довольно высокий потолок, а попытавшись вздохнуть, я вдруг почувствовал боль в горле и запахи больничного учреждения. Честно говоря, не поверил своим глазам. В моей памяти сохранилась только какая-то жуткая пещера, с низко нависшим каменным сводом, какие-то шкуры, и казалось въевшийся в меня запах рыбы. Кто я? Что я? Как я сюда попал, все это начисто вынесло из моей головы, и я просто не понимал, откуда в моей голове все эти кошмарные видения, и каким образом они вообще возникли в моей памяти. Мне казалось, что еще вчера, я рыбачил со своим сыном в одном из заливов Аляски, а сейчас вдруг оказался непонятно где.
В этот момент в палату заглянула какая-то приятная девушка, и похоже увидев мои открытые глаза, тут же помчалась за доктором, который достаточно скоро появился и сам. Первое чем поинтересовался врач, оказалось мое имя. Причем вопрос был задан на английском языке. Видимо звучание его слов, что-то перевернуло в моем сознании, и на вопрос, как меня зовут, я ответил:
— Алекс Вольф.
— Вы, американец? Откуда вы родом?
Я задумался, но в голову ничего не приходило.
— Не помню. — ответил я минуту спустя.