Страница 3 из 58
К концу сезона, лагерь был свернут, и отряд отправился на зимние квартиры в Якутск. Леха получил на руки, заработанные им деньги, которых оказалось в его глазах, неожиданно много, трудовую книжку, где было указано, что он работал с такого-то по такое, разнорабочим геологической партии, и справку с именем и фотографией, удостоверяющей личность. А также предложение, если на то, будет его желание, в марте появиться здесь вновь, и его с огромным удовольствием примут на работу на будущий сезон.
В восемнадцать лет, трудно задумываться о будущем, тем более в тот момент, когда у тебя на руках имеются вполне приличные деньги, благодаря которым не так уж и сложно и найти комнату для постоя, и нормальную еду. Да все прожитые годы, явно говорили о том, что жить нужно здесь и сейчас, не задумываясь о том, что будет завтра. Как говорится: будет день, будет пища. Леха, слегка обновил гардероб, снял угол у какой-то старушки, и зажил, не особенно стесняя себя в тратах, и не задумываясь о том, что будет завтра.
И все, вроде бы складывалось совсем неплохо, когда в один «прекрасный» в комнату постучалась милиция. Все оказалось достаточно просто. Неподалеку от места, где Леха снимал квартиру, некие подозрительные личности обокрали квартиру заведующего универмагом. Разумеется, милиция тут же начала розыск преступников, и пошла по округе опрашивая жителей, видел ли кто, кого-то подозрительного. И разумеется добрались и до хозяйки Лехиного дома. И хозяйка комнаты, которую снимал парень, как на духу выложила все что знала о своем постояльце.
— Прилично одевается, нигде не работает, всегда сыт и навеселе. Не то, чтобы пьяница, но легкий запашок присутствует. Денег похоже много, а где берет никому не ведомо. К тому же чужой, приезжий.
Леху и взяли. Разумеется, парень не был, ни в чем виноват. Но учитывая то, что он был чужим, здесь у него не было не родни, ни друзей, единственная запись в трудовой книжке говорила о том, что работал в геологической партии. И справка, что когда-то числился воспитанником детского дома соседней области. Временное удостоверение, выданное ему, тоже осталось временным. Парень даже не попытался получить на его основе, паспорт, что явно указывало на его не слишком лояльное отношение к советской власти, как решили в милиции. Да и следователь тоже был рад побыстрее отчитаться за расследование, да и очередной висяк, тоже не слишком благотворно действовал на состояние дел. Поэтому, не успел Леха, даже моргнуть, как оказалось, что это именно он ограбил заведующего магазина, а деньги прогулял в местном привокзальном ресторане, о чем свидетельствовали, вполне уважаемые люди, и даже бабушка — Божий Задуванчик, у которой он снимал комнату. Бабушка, тоже оказалась не настолько простой, как это казалось со стороны, и стоило только милиции увезти Леху в отдел, как тотчас проверила все его вещи, и быстренько перепрятала найденные у парня деньги. Поэтому, когда на суде озвучили их полное отсутствие, Леха был очень удивлен. Впрочем заметив прячущую от него глаза бабулю, сразу же все понял.
Довольно быстро, состоялся как сказал один киногерой: самый справедливый советский суд, и парню определили наказание, в виде лишения свободы сроком на семь лет, с отбыванием наказания в местной колонии усиленного режима. И Леха отправился валить лес…
…Я попытался встать, но тело отозвалось резкой болью в боку, похоже, последствия вчерашней драки в бараке дают о себе знать. Я подошел к мутному, треснувшему зеркалу, пришпиленному согнутыми мелкими гвоздями к стене барака к стене, возле умывальника. На меня смотрел худой незнакомй парень с впалыми щеками, затравленным взглядом и стрижкой под ноль. Где-то за стеной охранник крикнул что-то грубое, требуя немедленного выхода на построение. Я стоял посреди этого барака, в самом сердце якутской тайги, в теле мальчишки-уголовника, и понимал: вся моя прошлая жизнь, семья, мои счета, мой дом в Русской Америке — всё это осталось по ту сторону молнии. Теперь у меня была только эта роба, грязноватая, местами подранная фуфайка, номер на груди и бесконечная, ледяная якутская зима на всю оставшуюся жизнь. И если я хотел выжить, мне нужно было забыть, кем я был, и научиться быть Алексеем Волковым. Хотя бы до тех пор, пока я не пойму, как выбраться из этого ада.
Дверь барака с лязгом распахнулась, впуская внутрь ледяной, пронизывающий до костей сквозняк. В нос ударил резкий запах немытых тел и дешевой баланды. Я вздрогнул, и это движение отозвалось новой вспышкой боли в ребрах. Мой мозг, привыкший к кожаному креслу кабинета и мягкому свету ламп, лихорадочно пытался выстроить логическую цепочку, но реальность была слишком грубой, слишком осязаемой, чтобы быть сном.
— Волков! Ты чего застыл, гнида? На выход, живо! — рявкнул надзиратель, чье лицо, красное от мороза и злости, казалось высеченным из куска сырого мяса. К его возгласу добавилась еще и боль, удара прикладом по спине, находящейся в его руках винтовки.
Пришлось быстро собраться с силами и подчиниться. Мышцы этого молодого тела, еще не знавшие комфорта, двигались с пугающей легкостью, словно сами знали, что нужно делать, хотя эта кажущаяся легкость и отдавалась всему телу, болью от недавний синяков, полученных в драке. Я выскочил на плац, где в сером утреннем свете выстроились десятки таких же серых, изможденных фигур. Я смотрел на них и видел не людей, а тени. В моей прошлой жизни я управлял сотнями сотрудников, умел читать людей по выражению глаз, по тому, как они держат плечи. Здесь же я видел только страх, прикрытый звериной настороженностью. И постоянное ожидание удара со стороны. Причем далеко не всегда этот удар приходил от конвоиров. Частенько от своих же зэка, решивших таким образом показать свою крутость, значимость, или же полезность.
Мороз был таким, что воздух казался стеклянным. Он колол легкие при каждом вдохе. Я поежился, натягивая на лицо тонкую, пропитанную потом робу. В голове всплывали обрывки Лехиных воспоминаний: вкус гнилой картошки, прелой, отдающей плесенью капусты, на пустом бульоне, который здесь в вывешенном на стене столовой меню, лицемерно назывался «Борщом на мясном бульоне». Это была не моя жизнь, но она стала моей тюрьмой.