Страница 18 из 58
Места оказалось столько, что я смог позволить себе вжимаясь спиной в ледяной камень, усесться на свой рюкзак и развести перед собою костерок, отгораживаясь его пламенем, от завывающего снаружи ветра. Пламя лижет сухие промерзшие ветки карликовой березы, и этот свет — единственное, что отделяет меня от первобытной тьмы, навалившейся на мир. Установив на камни у костерка свой котелок, бросаю в него пригоршни снега, собираемого вокруг себя, и глядя на огонь, вспоминаю лицо начальника лагеря. Его холеное, сытое лицо, его уверенный голос. Интересно, что он чувствует сейчас, вернувшись в пустой кабинет? Ярость? Растерянность? Или, может, он даже не заметил пропажи, списав всё на, как говорилось в мою бытность работы в кооперативе, «усушку» и «утряску». Для него я был лишь цифрой, а теперь призрак, идущий по его земле, вооруженный его же оружием. Эта мысль греет лучше любого костра.
Набрав достаточно воды, бросил в кружку щепоть чая, который еще сохранился в моих припасах, и прикрыв кружку каким-то камнем, установил поближе к костру, чтобы чай быстрее настоялся. Из рюкзака вынул недоеденную банку с тушенкой, выгреб из нее содержимое, а затем налил в нее немного воды, тщательно разболтал, собирая оставшийся на стенках жир, и вылил обратно в котелок. В мешочке оставалось еще немного пшена, и я не рассчитав, высыпал все в котелок, вначале обругав себя, а после попытался успокоить тем, что, рано или поздно это все-равно, должно было произойти. Почему в этом случае не сейчас? Похлебка а скорее жидкая каша, получилась жирной и наваристой. Я осторожно черпал ее ложкой, затем прикрывая снизу ладонью подносил ко рту, и осторожно выбирал содержимое губами. Если попадалась крупа, или кусочки мяса, долго жевал, стараясь почувствовать и запомнить этот вкус. Потом осторожно глотал свое варево, и тянулся за следующей ложкой.
Ночью пришел холод, от которого не спасает даже тулуп. Я лежал, свернувшись в клубок, натянув на себя одеяло спального мешка, и сожалея о том, что не пожадничал, и забрал в тот день один единственный мешок вместо двух, хотя вполне мог себе это позволить, да и оставленный тулуп второго мужика, сейчас бы наверняка пригодился. В этой тишине явно слышно, как где-то вдалеке, трещит от мороза дерево, слышны звуки, которые днем тонут в шуме ветра, далекий вой, хруст наста под чьей-то тяжелой лапой, глухое уханье филина. Тайга не спит. Она ждет, когда я в конец устану и сдамся. Потому что здесь я чужой, в отличии от всего живого, что здесь есть. Завтра будет новый день, еще более тяжелый, чем предыдущий. Впереди — сотни миль белого безмолвия, где нет ни троп, ни ориентиров, только компас, который я забрал вместе с карабином, и интуиция, обострившаяся до предела.
Если я дойду до Наукана, если увижу этот пролив, я не стану просить пощады у судьбы. Я просто перейду этот лед. Даже если под ногами будет разверзаться черная бездна, даже если ледяные поля будут трещать, готовые поглотить меня. Я уже перешел черту, отделяющую человека от зверя, и назад дороги нет. Там, за проливом, есть другая жизнь. Может, это сказки, может, там такой же холод и такая же смерть, но это будет моя смерть, на моих условиях. В голове неожиданно для меня, появляются ровные строки, когда-то прочитанного стихотворения Дмитрия Растаева, запомнившегося мне с первых строк, и я начинаю мысленно, а затем шепотом повторять его:
Я срублю себе дом с трубой
у созвездий всех на виду,
погрущу вечерок-другой
и зверёныша заведу.
Буду чистить ему ворсу,
пересчитывать волоски…
Я от смерти его спасу —
он от смертной меня тоски.
А когда нас найдут с огнём,
принеся за плечами тьму,
мы лишь морды к земле пригнём
и рванём, поперёк всему
мимо ржавых крестов и звёзд
прямиком за Полярный Круг.
До чего же он будет прост,
мой неистово нежный друг!
Даже в самой густой ночи,
где ни зги и мороз до ста,
он не взвоет мне: «Замолчи!»
и чужим не подаст хвоста.
Так и будем друг друга греть,
перешёптываться сквозь снег:
я — и сам уже зверь на треть,
он — без четверти человек.
Шепча эти стихи, я повторяю их строки и закрываю глаза, прижимаясь щекой к холодному металлу СКС. Сон наваливается тяжелой плитой, но я знаю: если я усну слишком крепко, я уже не проснусь. Поэтому я ставлю будильник в своей голове, на чужой звук, на шорох, на рассвет. Когда первые серые лучи коснутся горизонта, я снова встану. Я буду идти, пока не кончатся патроны, пока не остановятся ноги, пока не перестанет биться сердце. Я, беглец, тень человека, который решил, что его жизнь стоит больше, чем отчет начальника лагеря. И пока я дышу, этот мир будет знать, что я не сломлен.
Глава 6
6
Я уже почти провалился в сон, когда тишина тайги изменилась. Она не стала громче, она стала… плотнее. Исчезли привычные ночные шорохи, затих ветер в верхушках лиственниц. Только треск углей в моем костре казался теперь оглушительным. Все говорило о том, что в моей игре появился кто-то еще, и это явно не человек. Я замер, даже дыхание задержал. И тут услышал это. Сначала — короткий, гортанный звук, похожий на сдавленный лай, а следом — протяжный, вибрирующий вой, от которого внутри всё похолодело. Не один. Стая. Они были близко. Я медленно, стараясь не шуршать одеждой, потянулся к СКС. Карабин лежал под рукой, холодный, надежный, как старый друг. Пальцы привычно легли на предохранитель. Щелчок показался мне выстрелом в этой звенящей тишине. Не оставил в стороне и наган, вытянув его из кармана жилетка, оставил покоиться за отворотом полушубка. Достать его оттуда, дело пары мгновений.
Из темноты, за пределами круга света от костра, загорелись глаза. Сначала пара, потом еще две, еще несколько. Я сбился со счета на десятке особей. Они не подходили близко, просто стояли и смотрели. Желтые, холодные огоньки, в которых не было ни страха, ни жалости. Только голод. Один из них, самый крупный, вышел на свет. Огромный, с клочьями свалявшейся шерсти, он оскалился, обнажив желтые клыки. В его взгляде читалось: он знает, что я здесь один, что я устал, и что я, просто добыча, которая сама забилась в тупик, и у меня нет иного выхода из него.
Я приподнялся, упираясь спиной в холодный камень. Сердце колотилось где-то в горле, но руки, на удивление, стали твердыми. Я не собирался становиться ужином для этой своры. До Наукана еще тысячи километров, и я не пройду их, если сдамся здесь, в этой каменной ловушке.
— Ну, давайте, — прошептал я, вскидывая карабин.