Страница 35 из 84
На глаза попался канал с говорящим названием «Дайте пушку». Молодой парень по имени Григорий рассказывал о переделке старых кремнёвых ружей под современные патроны двенадцатого калибра. Он называл эту модификацию «табакеркой» — из-за специфического способа запирания затвора.
Я смотрел, запоминал, делал мысленные заметки. Эта переделка — тоже вариант. Если ружья не удастся продать как антиквариат, можно переделать их в охотничьи ружья и продать уже в прошлом времени — как охотничье оружие. Спрос, наверное, тоже будет. Как говорится, «лайк, подписка».
Отложив телефон, я разделся, оставшись в той же ночной рубахе, подошёл к шкафу. Шаг, темнота, ещё шаг. Вышел в спальне полковника.
В доме было тихо. Прошёл к кровати, лёг, укрылся одеялом. Не прошло и минуты, как в дверь вежливо постучали.
— Ваше высокоблагородие, ужинать пора, — раздался голос Василия.
Василий вошёл с подносом. Ужин был скромным: гречневая каша с маслом, кусок пирога с рыбой, кружка тёплого пива. Я ел не торопясь, чувствуя, как организм привыкает к этой простой, сытной пище.
— Василий, — спросил я, отставляя пустую тарелку. — А как у нас здесь с охотой? Зверь водится?
Глаза денщика загорелись. Тема охоты, видимо, была ему близка.
— Как не водиться, ваше высокоблагородие! — воскликнул он. — В наших лесах и кабанчик есть, и лось, и зайчик. Утки дикие по Мече плавают, гусь тоже бывает.
— А ружья у нас есть? — спросил я, вспоминая сарай, полный французских мушкетов.
— Как же, — кивнул Василий. — Все чин по чину и ружья охотничий и припас огневой. Только их привести в порядок надо. Кремни заменить, ложи почистить. Но стрелять и сейчас можно.
С охоты Василий плавно перешёл на рыбалку. И тут его было не остановить.
— А уж рыба у нас, ваше высокоблагородие! — разошёлся он. — В Мече с Волги заходят — стерлядь, осётр, лещ, судак. Щука — вот такая, — он развёл руки, показывая размер, — бывает. Сеточку поставишь, а утром — полная лодка. Я вам покажу места, где рыба нерестится. Там руками брать можно.
Слушал, попивая пиво, и наслаждался. После всех этих планов, контрактов, расчётов и переговоров в будущем — здесь, в прошлом, было что-то настоящее. Леса, реки, зверь и рыба. Охота, которую Василий мог рассказывать часами. И я чувствовал, что это — тоже часть моей новой жизни.
Кивнул, допил пиво и откинулся на подушки. Спать хотелось неимоверно. Но на душе было спокойно.
— Спасибо, Василий, — сказал я. — За всё спасибо.
— Спите, ваше высокоблагородие, — ответил он, убирая посуду. — Завтра новый день будет.
Он вышел, погасил свечи, оставив только лампаду перед иконой. Я закрыл глаза и почувствовал, как сон накрывает меня. Сегодня был хороший день. Полный дел, планов и надежд. А завтра будет ещё лучше.
Василий вернулся на кухню с подносом, на котором громоздились тарелки, ложки. Фёкла Игнатьевна, уже привычно, приняла у него посуду, одобрительно крякнула.
— Сподобил Бог, — сказала она не то себе, не то Василию, — отъедать начал. И то слава тебе господи.
Василий молча кивнул, не вступая в разговор, и прошёл к длинному столу, за которым уже дожидался Ивашка. Конюшенный сидел, подперев щёку кулаком, — веки его слипались, а взгляд был затуманен, словно его и впрямь только что выдернули из глубокого сна.
— Заждался я тебя, Василь Лукич, — сказал он, зевая. — Уж и каша, поди, остыла.
Фёкла Игнатьевна, услышав эти слова, подошла к столу и поставила перед ними две плошки с дымящейся пшённой кашей — щедро сдобренной маслом, с кусками поджаренного сала и луком.
— Не остыла, касатики, — сказала она ласково. — У меня каша всегда горячая. Свежая. Ешьте во здравие.
— Спасибо, Фёкла Игнатьевна, — сказал Василий, принимаясь за ложку.
— Спасибо, матушка, — подхватил Ивашка и тут же набросился на еду.
Однако на этот раз он не налетел на кашу с прежним остервенением — не успел. Поднял голову и уставился на Василия.
— Что-то ты, Василь Лукич, нынче шибко весёлый, — заметил он, прищурившись. — Ровно именинник какой! Али добрые вести принёс?
Василий, не переставая жевать, мельком глянул на него. Пожевал, проглотил, вытер губы рукавом.
— А то, — сказал он неторопливо, — его высокоблагородие Михаил Андреевич интересовался сегодня охотой. И рыбалкой тоже. Стало быть, поправляется.
— Охотой? — переспросил Ивашка, и лицо его вытянулось. — Рыбалкой? О господи…
Он отложил ложку, и в глазах его появилась та самая, знакомая тревога.
— Чего ты скуксился? — спросил Василий, хотя уже догадывался, к чему идёт.
— Да как же, Василь Лукич! — воскликнул Ивашка. — Вот сейчас начнутся сборы, поездки на охоту. А что у нас в псарне? Собаки грязные, конуры не чинёные, солома старая… Вдруг его высокоблагородие с проверкой пойдёт? Что я ему скажу? Что я, готов не был?
Василий смотрел на него, не мигая, и на лице его не дрогнул ни один мускул. Потом, помолчав, он спокойно, но весомо ответил:
— Ну, значит, приберись. В псарне. Чтобы, если его высокоблагородие и впрямь решит на охоту съездить, всё было в порядке. Понял?
Ивашка вздохнул, тяжело, обречённо.
— Понял, Василь Лукич, — ответил он и, нехотя, взялся снова за ложку. — Приберусь.
— Вот и хорошо, — сказал Василий, возвращаясь к своей каше. — Ешь давай, пока не остыла.
Они доели молча. Ивашка, кажется, смирился с неизбежностью. Василий же, поглядывая на него, думал о своём. Об охоте, о том, что его высокоблагородие поправляется, а значит — жизнь в усадьбе пойдёт своим чередом, как прежде.