Страница 14 из 32
Четвёртым клиентом оказалась женщина, которая искала пропавшее завещание отца. Я открыла дверь, растянула губы в улыбке — и вдруг поймала в её глазах не страх, а ответное тепло. Она улыбнулась мне в ответ.
— Здравствуйте, — сказала я. — Проходите.
И улыбка вдруг стала чуть легче. Самую малость. Но Тристан это заметил.
Дела пошли лучше. После четвёртого клиента объявления начали работать в полную силу, да еще и сарафанное радио подключилось. Звонки раздавались почти каждый день: неупокоенные должники, потерянные завещания, призраки, не желавшие покидать родные стены. Я поднимала духов, Тристан выбивал из них правду. Мы работали быстро и чисто, без лишних церемоний.
Он становился всё более человечным. Не только внешне, но и в жизненных мелочах. Однажды я заметила, что он больше не цепляет крыльями дверные косяки. Присмотрелась: крылья исчезли. Совсем. Только два массивных бугра под тканью рубашки напоминали о том, что они всё ещё там.
— Ты научился их прятать, — сказала я удивлённо.
— Да. Это оказалось... как сжимать мышцу, которой раньше не пользовался. Трудно объяснить.
— А вес?
— Вес остался. Прости. Пол пока ещё скрипит.
Но стулья он больше не ломал. И вилки тоже. Даже научился мыть посуду, не разбивая тарелки. Правда, однажды перепутал соль с сахаром, и чай получился совершенно несъедобным, но это были мелочи.
Вечером пятого дня после начала нашего пари я вышла из душа, смывая усталость после очередного вызова и застала Тристана на кухне. Он стоял у плиты, низко наклонив голову, и что-то сосредоточенно помешивал в кастрюле. На столе уже стояли две тарелки. Скатерть была постелена кривовато, но лежала. Вилки располагались почти ровно.
— Что это? — спросила я, снимая плащ.
— Ужин, — ответил он, не оборачиваясь. — Ты весь день работала. Я подумал, что ты устала и голодна.
Я заглянула в кастрюлю. Там было что-то, отдалённо напоминающее овощное рагу. Возможно. Картошка была нарезана неровными кусками, морковь, кажется, вообще забыли почистить, а количество соли предстояло выяснить опытным путём.
— Ты умеешь готовить? — спросила я.
— Я стараюсь научиться. Ты же сама сказала: я должен научиться жить в этом мире. Это часть жизни.
Я села за стол. Он поставил передо мной тарелку и замер, ожидая вердикта.
Я попробовала. Картошка была чуть сыровата. Морковь хрустела. Соли было в два раза больше, чем нужно. Но это было горячее блюдо, приготовленное специально для меня.
— Вкусно, — сказала я.
— Ты врёшь, — отозвался он спокойно. — Я же чувствую.
— Ты слышишь ложь, Но тут не только она. Ещё... — я запнулась, подбирая слово. — Благодарность.
Он сел напротив. Мы ели молча, и в тишине кухни было что-то уютное. Я смотрела на него, горгулью, которая училась готовить, прятать крылья и улыбаться вместе со мной, — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Медленно, неохотно, но оттаивает.
— Знаешь, — сказала я, доедая, — кажется, твоё пари сработало. Я сегодня улыбнулась клиентке, и она не убежала.
— Я знаю. Сам видел.
— Ты следил за мной?
— Это моя работа.
— Твоя работа — охранять, а не следить.
— Охранять — значит внимательно наблюдать. Не отвлекайся, ешь. Картошка остывает.
Я усмехнулась — на этот раз искренне, без всякого усилия, — и потянулась за хлебом.
— Тристан?
— Да?
— Спасибо. За ужин.
Он не ответил. Но золотистые прожилки на его груди на мгновение вспыхнули ярче, и я могла поклясться, что уголки его губ дрогнули в ответной улыбке. Я подумала, что в этом угрюмом горгульи больше человечного, чем во мне самой.