Страница 10 из 32
Ривз, всё ещё прижимавший к груди глобус, переводил взгляд с духа на Тристана и обратно.
— Это... ваш коллега? — выдавил он.
— Да. Он помогает устанавливать истину.
— Он очень страшный.
— Зато работает эффективно, — повторила я свою коронную фразу.
Через полчаса всё было кончено. Завещание нашли в тайнике, дух дяди проводили к свету (на этот раз он ушёл почти без колебаний, словно рад был сбежать от горгульи), а Ривз, всё ещё подрагивающими руками, отсчитал нам плату. Щедрую плату, нужно заметить.
— Если кому-то из знакомых понадобится некромант... — начала я.
— Я им вас посоветую, — перебил Ривз. Потом подумал и добавил: — А если ещё будут проблемы с духами, первый вам позвоню.
Я сочла это успехом.
Домой мы вернулись затемно. Я была вымотана так, что перед глазами плыли круги, но в кармане приятно позвякивали монеты, и впервые за несколько дней я не думала о том, чем платить по счетам.
Тристан молча стянул плащ и сел на пол. Он тоже устал. Я видела это по тому, как тускло мерцали золотистые прожилки на его груди. Их тратился не только в бою, но и при сильных эмоциях. А сегодня эмоций хватило бы на троих.
— Ты был великолепен, — сказала я, сбрасывая ботинки. — Серьёзно. Дух едва не рассыпался от страха.
— Я не хотел его пугать, — ответил он тихо. — Просто ложь... она причиняет боль. Когда он врал, у меня скрежетало в ушах. Я должен был прекратить это.
— Понимаю.
Я хотела добавить что-то ещё, но осеклась. Тристан сидел, скрестив ноги, и в его руках был листок бумаги. Старый, пожелтевший от времени рисунок, который я сразу узнала.
Мой детский рисунок. Сад. Розы, нарисованные кривоватыми красными кружочками. И в центре — каменная статуя, а рядом с ней маленькая девочка в синем платье.
Я замерла.
— Где ты его взял?
— В коробке, — ответил он просто. — Ты хранила его. Вместе со старыми письмами.
Это была та самая коробка с вещами, которые я забрала из поместья десять лет назад. Рисунок лежал на самом дне, под старыми открытками от родителей и засушенным цветком из сада. Я не прикасалась к нему годами.
— Отдай, — сказала я, протягивая руку.
Он не отдал. Вместо этого поднял на меня золотистые глаза и сказал тихо:
— Ты была единственным человеком за триста лет, кто говорил со мной.
У меня перехватило горло.
— Триста лет, Илона. Я стоял в саду и слушал. Дождь. Ветер. Птиц. Иногда приходили садовники — они не разговаривали со статуей. Иногда Варрен проходил мимо, и я слышал его шаги. Но никто не садился у моих коленей, не рассказывал, как прошёл день, не называл меня «мой принц». Только ты.
Я молчала. Ком в горле не давал говорить.
— Я знал твой голос, — продолжал он. — Знал, что у тебя была царапина на левом колене в тот день, когда ты упала с качелей. Ты боялась грозы и пряталась под моими крыльями. Твоя мама пахла лавандой, а папа читал тебе сказки перед сном. Ты рассказывала мне всё. И я... так ждал тебя.
— Я не пришла, — прошептала я сглатывая слёзы— Обещала вернуться и не пришла.
— Я сам пришёл к тебе.
Я осторожно взяла рисунок из его рук. Молча сложила его — по старому, выцветшему сгибу, который я сама сделала в детстве, — и убрала обратно в коробку.
— Я не Элен, — сказала я, не оборачиваясь.
— Знаю.
— Ты ждал её.
— Не правда. Не её, тебя.
Я закрыла глаза. За окном гудел ветер, и старый дом скрипел, оседая, и в тишине ночи звук этот казался почти живым — будто само здание вздыхало.
— Спокойной ночи, Тристан, — сказала я.
— Спокойной ночи, Илона.
Я легла в постель и долго смотрела в потолок. Сон не шёл. Перед глазами стоял рисунок: кривоватые розы, каменная статуя и маленькая девочка, которая верила, что однажды её принц оживёт.
Он ожил. А теперь девочка была в замешательстве и понятия не имела, что с этим делать.