Страница 66 из 70
Я застонала в голос. Упёрлась ладонями в холодный мрамор. Он начал двигаться — глубоко, сильно, но всё ещё медленно. Одна рука легла мне на живот, притягивая ближе, другая — на грудь, сжимая.
— Ты моя, — хрипло говорил он мне в шею между толчками. — Теперь по-настоящему. Навсегда. Никого больше. Ничего между нами.
Я кончила, стоя, дрожа, сжимая его внутри. Он последовал почти сразу, вжавшись в меня до конца и низко, протяжно застонав.
Потом развернул меня, поднял на руки и понёс в спальню. Там мы начали сначала. Уже лёжа. Уже лицом к лицу. Уже совсем медленно.
Он раздевал меня медленно, в темноте моей спальни, под шум живой ночной Астории за окном, и не было в нём ни спешки, ни власти напоказ, ни необходимости что-то доказывать. Был только он — весь, целиком, открытый, — и я, вся его, и целая жизнь впереди, в которой можно было не торопиться.
— Я всё думаю, — сказал он тихо, целуя мою шею, ключицу, ниже, — что мне уже некуда спешить. Всю жизнь я спешил. А теперь у меня есть всё время мира. И всё это время — твоё.
— Докажи, — прошептала я.
И он доказал.
Медленно, обстоятельно, не торопясь никуда, — он вёл меня к краю и отступал, и вёл снова, растягивая, продлевая, будто у нас и правда была вся ночь и вся жизнь, — и я могла шуметь сколько угодно, и я шумела, забыв обо всём, и он ловил мои звуки губами и отвечал на них, и в темноте, кожа к коже, мы были просто двое, которым наконец-то можно всё.
— Моя, — шептал он, двигаясь во мне, глубоко, медленно, — теперь по-настоящему моя. Навсегда. Никого больше. Ничего между нами. Только ты и я.
— Только ты и я, — повторила я, держась за него.
И когда я кончила — длинно, глубоко, вцепившись в него, выгнувшись, — я не сдерживала ни звука, впервые за всё время не думая ни о стенах, ни о соседях, ни о чём, — и он кончил следом, вжав меня в себя, застонав моё имя в темноту, и мы застыли, переплетённые, и его сердце колотилось у моего, и мы оба знали, что это только начало. Не конец истории. Начало.
Потом мы долго лежали, не размыкая объятий.
— Мэтью, — сказала я сонно.
— М.
— А что мы будем делать дальше? По-настоящему. У тебя нет работы. У меня маленькая зарплата. Мы будем жить в моей однушке в Астории и есть твою несъедобную пасту?
Он усмехнулся — я почувствовала это грудью.
— Для начала, — сказал он. — А потом придумаем. У меня есть кое-какие мысли. Я знаю банковскую систему изнутри лучше, чем кто-либо. И знаю, сколько людей она перемалывает. Может быть, я найду, как встать на их сторону. Не знаю ещё. Но найду.
— Звучит хорошо.
— А ещё, — сказал он, притянув меня ближе, — я хочу проснуться завтра и никуда не спешить. И послезавтра. И через год. Просыпаться и видеть тебя, и знать, что мне некуда бежать, потому что всё, что мне нужно, уже здесь, рядом, под этим дурацким цветочным одеялом.
Я улыбнулась в темноту.
— Ты стал сентиментальным, мистер Кейн.
— Это ты со мной сделала, — сказал он. — Придётся отвечать.
И я заснула в его руках, в моей маленькой квартире, где теперь жили двое, где по утрам пахло его ужасным кофе и моими печеньями, где на подоконнике стоял тот самый цветок, а на полке — мои восемь разномастных чашек, к которым скоро добавится синяя, та, что он купил когда-то для меня в свою пустую квартиру и привёз сюда, потому что, как он сказал, «пусть будет с нами, она у нас первая».
Впереди была целая жизнь. Неизвестная, необустроенная, без гарантий.
Но это была наша жизнь. И я не боялась её ни капли.
Я не знала ещё, каким будет наше «дальше». Ни где мы окажемся, ни кем он станет, ни что нас ждёт. Но я знала одно, засыпая под шум Астории, в кольце его рук: что бы ни было впереди — мы пройдём это вместе. И что самое страшное и самое прекрасное в моей жизни уже случилось в тот день, когда я вошла в лифт, опоздав на семь минут, и уронила обед на ботинок самого страшного человека в банке.
Иногда самое лучшее в жизни начинается с самого нелепого.
Я это теперь знала точно.