Страница 65 из 70
Глава 24. Первое утро
Глава 24. Первое утро
Первое утро его новой жизни я запомнила до мелочей.
Он ушёл из банка накануне — сам, подав заявление до того, как это сделали за него, — и вечером мы почти не говорили об этом, просто были вместе, тихо, оглушённые тем, как быстро всё кончилось. Двадцать лет карьеры, стеклянный кабинет, власть над целым этажом — всё это осталось позади, за одной подписью. И вот наступило утро, первое утро, когда ему некуда было идти.
Я проснулась раньше и лежала, глядя на него.
Он спал. По-настоящему спал — не так, как раньше, когда я заставала его уже на ногах, собранным, застёгнутым, с телефоном в руке. Он спал глубоко, расслабленно, и лицо у него было незнакомое: без той вечной складки между бровей, без напряжения, которое я привыкла видеть. Моложе. Спокойнее.
Я подумала: он, наверное, годами не спал вот так. Годами вставал по будильнику в пять, ехал в свой банк, надевал броню и держал в кулаке целый мир, чтобы тот не рассыпался. А теперь мир можно было отпустить. И тело его это поняло раньше головы — и просто спало, отсыпаясь за двадцать лет.
Он открыл глаза и не сразу понял, где он.
Я видела эту секунду растерянности — как он смотрит в потолок моей спальни, вспоминает, соображает, — а потом поворачивает голову и видит меня, и что-то в его лице отпускается.
— Который час, — пробормотал он хрипло, по привычке потянувшись за несуществующим телефоном.
— Не важно, — сказала я. — Тебе никуда не надо.
Он замер. И до него дошло — я видела, как доходит.
— Мне никуда не надо, — повторил он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Впервые за двадцать лет мне... никуда не надо.
— Страшно?
Он подумал.
— Да, — сказал он честно. — Как будто из-под ног убрали землю. Всю жизнь я знал, кто я: директор, тот, кого боятся, у кого власть. А теперь я — никто. Просто человек в чужой квартире в Астории, без работы, без должности, без... — Он запнулся.
— Без брони, — тихо подсказала я.
— Без брони, — согласился он. — Голый, как черепаха без панциря. — Он усмехнулся невесело. — Не знаю, кто я теперь.
Я придвинулась ближе, положила голову ему на грудь.
— Зато я знаю, — сказала я. — Ты человек, который варит мне ужасный кофе. Который не умеет включать стиралку. Который читает мои книжки, чтобы понять меня лучше. Который остановился, когда я попросила. Ты, Мэтью, лучший человек, которого я знаю. А кем ты был на работе — да плевать. Это была не ты. Это была броня.
Он молчал долго, гладя меня по волосам.
— Ты страшная женщина, Лира Хартли, — сказал он наконец.
— Почему это?
— Потому что ты забрала у меня всё, ради чего я жил двадцать лет, — сказал он, — и убедила меня, что я от этого стал богаче. И самое страшное — я тебе верю.—
Мы учились быть парой.
Это оказалось отдельным искусством — которого ни он, ни я толком не знали. Он не умел, потому что никогда никого к себе не подпускал. Я не умела, потому что всю жизнь уходила первой, не давая никому подойти близко. И вот мы, двое взрослых людей, каждый со своими шрамами, учились самым простым вещам, как дети.
Учились завтракать вместе. Он не привык — он двадцать лет пил свою воду стоя, глядя в телефон. Теперь он сидел за моим крошечным столом, и я жарила ему яичницу, и он ел её и удивлялся, что еда, оказывается, бывает вкусной, а не топливом.
Учились гулять без цели. Я вытаскивала его на улицы Астории, в наш шумный живой район, и мы просто ходили — мимо греческих кафешек, мимо рынка, мимо детей, играющих во дворах, — и он поначалу шёл напряжённо, будто ждал, что вот-вот зазвонит телефон и всё это придётся бросить, а потом расслаблялся, и брал меня за руку, и мы шли просто так, как самые обычные люди в обычный день.
Учились ссориться и мириться. Мы поссорились на третий день — из-за ерунды, из-за того, что он попытался «навести порядок» в моей квартире и переложил все мои вещи по своей логике, а я взбесилась, потому что это был мой бардак, моя система, моя жизнь, куда он влез со своим контролем. Мы ругались полчаса, всерьёз, а потом он вдруг сказал: «Прости. Я не умею. Я привык всё контролировать, а это твой дом, и я не имею права». И это его «прости» — от человека, который никогда не извинялся, — растопило меня мгновенно.
Он менялся.
Медленно, неуклюже, по крупице — но менялся. Броня, которую он носил двадцать лет, сходила слой за слоем, и под ней обнаруживался человек: смешной, неловкий в быту, до трогательного не умеющий жить обычной жизнью, но старающийся, честно старающийся, ради меня.
Однажды я вернулась с работы — я всё ещё работала в банке, теперь уже спокойно, без косых взглядов, — и застала его на кухне.
Он готовил.
По-настоящему — с рецептом, открытым на моём ноутбуке, в моём фартуке, который был ему смешно мал, — что-то резал, что-то жарил, и вся кухня была в дыму и муке, и выглядело это как поле боя, но он готовил. Для меня. Грозный мистер Кейн, который управлял миллиардами, стоял в моём тесном закутке и портил продукты, пытаясь приготовить мне ужин.
— Что это? — спросила я, оглядывая разгром.
— Это должна была быть паста, — сказал он с достоинством, хотя на плите творилось что-то бесформенное. — Пока не должна. Но будет.
Я засмеялась. И заплакала одновременно.
— Ты чего? — Он встревожился, шагнул ко мне, забыв про лопатку в руке.
— Ничего, — сказала я, вытирая глаза. — Просто... ты готовишь мне ужин. И у тебя мука на носу. И ты в моём фартуке. И я не помню, когда я была так счастлива.
Он посмотрел на меня — с мукой на носу, в дурацком маленьком фартуке, с лопаткой в руке, — и в глазах у него было столько всего, что у меня перехватило дыхание.
— Привыкай, — сказал он тихо. — Я собираюсь готовить тебе ужин каждый день до конца жизни. Пусть даже он будет несъедобный.
— Обещаешь?
— Я не даю обещаний, которые не сдержу. — Он притянул меня к себе, испачкав мукой. — Ты меня знаешь.—
В ту ночь — после несъедобной пасты, которую мы всё равно съели, смеясь, — он любил меня так, как не любил никогда.
Не потому что было как-то по-особенному технически. А потому что впервые — совсем впервые — над нами ничего не висело.
Мы не дошли до спальни.
Он прижал меня к холодильнику ещё на кухне. Поцеловал так, будто голод был не в животе. Руки забрались под футболку, стянули её через голову. Потом он развернул меня лицом к столешнице, задрал юбку, спустил бельё до колен и вошёл сзади — одним долгим, медленным движением.