Страница 54 из 70
Глава 19. Пятница
Глава 19. Пятница
Утро пятницы началось обычно, и это было хуже всего, — потому что самые страшные дни всегда начинаются обычно.
Я приехала на работу, решившись. Сегодня я скажу Мэтью, что ухожу. Сыграю холодную, разобью всё, спасу его. Я репетировала это в поезде, стиснув зубы, и почти держалась.
Я не знала, что Оуэн уже всё решил за меня.
Он не собирался ждать до вечера. Я поняла это, когда увидела его утром — не тихого, не терпеливого, а взвинченного, с блестящими глазами, с той энергией, которая бывает у человека, решившего идти до конца. Он что-то держал в руке — телефон, — и то и дело смотрел на него.
Что-то случилось ночью. Я узнала это позже, по кускам. Оуэн напился. Один, дома. Накрутил себя — на меня, на Мэтью, на то, что я так и не ушла, на всю свою уязвлённую гордость, — и к утру дошёл до точки, когда терять уже нечего и хочется только жечь.
Он пришёл на работу, чтобы сжечь.
И я это почувствовала — не поняла, а именно почувствовала, животом, — как чувствуют приближение грозы по тому, как темнеет воздух. Всё утро он был не на месте. Он не сел за свой стол сразу. Он ходил по опенспейсу, брал кофе и не пил, останавливался у чужих столов и не разговаривал. Он на меня даже не смотрел — и это пугало больше всего, потому что раньше он всегда на меня смотрел, а сегодня будто вычеркнул.
В девять я написала ему — рабочим, осторожно, как мы всегда:
«Нам надо поговорить. Срочно. Пожалуйста. До того, как ты что-то сделаешь.»
Он прочитал — я видела галочку — и не ответил.
Я написала ещё:
«Оуэн. Я знаю, что ты что-то задумал. Не надо. Давай я всё объясню. Пожалуйста, Оуэн.»
Ответ пришёл, короткий:
«Поздно объяснять. Ты не ушла от него. Значит, теперь по-моему.»
У меня похолодели руки.
Я встала, чтобы пойти к нему, перехватить, оттащить, что угодно, — и в этот момент он сам поднялся из-за стола.
Всё случилось быстро.
В десять утра, на глазах у всего отдела, Оуэн встал из-за стола, прошёл через опенспейс — не к кофе, не к принтеру, а прямо, целенаправленно, — и остановился у стеклянной двери кабинета Кейна. И постучал. И вошёл, не дожидаясь ответа.
Я похолодела за своим столом.
Через стекло было видно всё, только не слышно. Оуэн что-то говорил — быстро, зло, размахивая телефоном. Мэтью сидел за столом, и я видела, как меняется его лицо: сначала недоумение, потом внимание, потом — то самое спокойствие, страшное, за которым обрушение.
Оуэн положил телефон на стол перед ним. Экраном вверх.
И я поняла, что он показывает фото.
Я вскочила. Я не помню, как оказалась на ногах, — просто вдруг я стояла, и сердце колотилось в горле, и я смотрела через весь зал на две фигуры за стеклом, и понимала, что вот оно, вот сейчас, то, чего я боялась больше всего на свете, происходит, и я не успеваю.
Мэтью встал.
Медленно. Он смотрел на телефон, потом на Оуэна, и лицо у него было такое, какого я не видела никогда, — не спокойное даже, а пустое, страшно пустое, как поверхность воды перед тем, как из неё что-то поднимется.
Оуэн говорил. Я читала по губам обрывки — и он не просто угрожал. Он бил по самому больному. Что-то про меня. Что-то про то, что я была с ним, Оуэном, тоже, — ложь, грязная, придуманная, чтобы ранить, — я видела это по тому, как он ухмылялся, произнося.
И вот на этом Мэтью его ударил.
Я никогда не видела, чтобы человек бил так.
Мэтью не размахнулся. Не крикнул. Он вообще не изменился в лице — вот что было самое страшное. Он просто вышел из-за стола одним движением и ударил Оуэна кулаком в лицо, коротко, без замаха, с такой силой, что Оуэн отлетел на стеклянную стену, и стекло загудело, и весь отдел услышал этот гул и обернулся.
А потом Мэтью ударил ещё раз.
И ещё.
Дверь кабинета была стеклянная, и всё было видно, — как Оуэн валится, как хватается за стол, как Мэтью хватает его за воротник и бьёт снова, методично, страшно, без единого лишнего движения, как он делал всё, — только теперь это была не работа, а расправа.
Опенспейс замер.
Сто человек застыли за своими столами, и кто-то вскрикнул, и кто-то вскочил, и Джен закрыла рот рукой, — а Мэтью бил, впечатывал Оуэна в стеклянную стену, в стол, на пол, и лицо у Оуэна уже было в крови, и он не сопротивлялся, только закрывался руками, а Мэтью отрывал эти руки и бил снова.
Это было не в ярости.
Вот что застыло у меня в памяти навсегда — что он бил не в ярости. Ярость горит и гаснет. А он бил холодно, ровно, методично, с тем же спокойствием, с каким уничтожал должников, вёл переговоры, застёгивал манжету, — только теперь это спокойствие было направлено на то, чтобы забить человека до смерти. И я поняла, глядя на это, что он не остановится. Что в нём что-то сломалось окончательно, что он перешёл черту, за которой уже нет расчёта, нет карьеры, нет кодекса, — есть только то, что этот человек посмел, и что за это он заплатит всем.
Я не могла двинуться первые секунды.
Это стыдно, но это правда — первые секунды я стояла, как все, оледенев, не в силах пошевелиться. Тело меня не слушалось. Я смотрела через стекло, как человек, которого я люблю, превращается в кого-то, кого я не знаю, — и ужас держал меня на месте.
Кровь была везде. На стекле, на столе, на белой рубашке Мэтью, на моих любимых его руках, которыми он держал меня по ночам, — теперь этими руками он бил, и бил, и бил.
Кто-то закричал «остановите его!». Кто-то из мужчин рванулся к двери и не решился войти — потому что войти к Мэтью сейчас было всё равно что войти к зверю. Джен стояла белая, прижав ладони ко рту. Рэй, охранник, бежал через весь зал, расталкивая застывших людей, но он был далеко, в другом конце, он не успевал, все понимали, что он не успевает.
Оуэн уже не закрывался толком. Он обмяк, оседал, и только слабо поднимал руку, и Мэтью отбивал эту руку и бил снова, и я поняла с ледяной ясностью, что ещё несколько ударов — и Оуэн перестанет двигаться совсем.
Никто не мог его остановить.
Никто, кроме меня.
И вот тогда моё тело наконец послушалось.
И я побежала.
Я ворвалась в кабинет.
Оуэн лежал на полу у стены, скорчившись, закрывая голову руками, и между пальцев текла кровь, а Мэтью стоял над ним и заносил кулак снова, — и я бросилась между ними, я встала между ним и Оуэном, и схватила его за занесённую руку обеими руками, повисла на ней.
— Мэтью! Стой! Стой, стой, пожалуйста!
Он не услышал.