Страница 49 из 70
И я не могла объяснить. Я писала «это работа», «Восс распределила», «он просто коллега» — и с каждой такой ложью между нами вырастала ещё одна стена, тонкая, невидимая, но я её чувствовала. Он переставал мне верить. Медленно, против воли, но переставал. И это было ровно то, чего добивался Оуэн, — не отнять меня у Мэтью, нет. А отравить то, что между нами, изнутри. Заставить Мэтью сомневаться. Заставить меня врать. Развести нас, не прикоснувшись.
Он был умён, Оуэн. Гораздо умнее Ника. Гораздо опаснее, чем я думала в тот первый вечер в баре.
Так продолжалось до того дня, когда он перегнул.
И хуже всего было то, что мне приходилось это скрывать от Мэтью.
Потому что Мэтью, конечно, заметил.
— Вы стали много времени проводить с Брайтом.
Он сказал это вечером, у себя, без предисловий, стоя у окна спиной ко мне. И я услышала в его ровном голосе то, что научилась слышать, — натянутую струну под спокойствием.
— Он коллега, — сказала я. — Мы вместе ведём пару дел.
— Раньше не вели.
— Ренанта распределила.
— Восс, — поправил он. Он всегда поправлял, когда я путала имена от волнения, и по одному этому уже понял, что я волнуюсь. — Её зовут Восс. Вы нервничаете, когда говорите про Брайта. Почему.
Я похолодела.
— Не нервничаю.
Он обернулся. Посмотрел на меня — тем своим взглядом, который читал всё, — и я поняла, что балансирую на грани, что ещё немного, и он вытянет из меня правду, а вытянуть правду он умел.
— Лира. — Он подошёл. — Мы договорились. Держаться от него подальше. Я закрыл глаза на то, что вы обедаете и пьёте кофе, потому что вы объяснили — убегать подозрительно. Хорошо. Я поверил вам. Но теперь этого стало слишком много, и я хочу понять почему.
— Просто работа, — сказала я, и голос предательски дрогнул.
Он услышал. Конечно услышал.
Что-то изменилось в его лице — он понял, что я вру, и решил не давить словами. Он взял меня за подбородок, поднял моё лицо, и в глазах у него была не злость, а что-то тёмное, испытующее.
— Вы мне врёте, — сказал он тихо. — Я не знаю о чём. Но врёте. Я это чувствую.
— Мэтью, — сказала я.
— Не лгите мне ещё раз. Прошу. — Он стоял близко, и в его лице не было злости, только что-то тёмное, испытующее, усталое. — Просто скажите, что происходит.
И я поняла: словами я или солгу, или скажу правду, и то и другое его погубит. Оставалось одно. Единственное, чем я могла ответить ему так, чтобы это не было ни ложью, ни правдой, а было всем сразу.
Я вспомнила дом у озера. Как отложила это тогда глубоко, сама не зная зачем. Вот зачем.
Я шагнула к нему и поцеловала сама — не отвечая на поцелуй, а начиная его. И когда он на секунду застыл, не поняв, кто теперь ведёт, я взяла его руку и положила себе на горло, туда, куда он клал её всегда. Только теперь это сделала я.
— Тише, — сказала я его же словом.
Он выдохнул сквозь зубы, коротко, и я почувствовала под его ладонью свой пульс и то, как этот выдох что-то в нём сорвал.
— Это не ответ, — сказал он. Но голос был уже не тот. Ниже. С трещиной.
— Это единственный, который у меня есть.
Я расстёгивала его рубашку сама, сверху вниз, медленно, и смотрела не на пуговицы, а на его лицо. Как у него меняется дыхание. Как его ладони, привыкшие вести, замирают, не зная, куда себя деть, если не командовать. Как сходит с него вся гладкая броня, за которой он прятал себя от всех — и от меня. Здесь, в полутьме его спальни, впервые её снимала я.
— Лира. — Моё имя вышло у него почти как просьба.
— Молчи, — сказала я. — Хоть раз ничего не решай. Просто дай мне.
Я расстегнула его ремень, брюки, высвободила его — твёрдого, тяжёлого, — и по тому, как у него оборвалось дыхание над моей макушкой, поняла, сколько он держался, чтобы этого не показать. Он хотел меня так же, как я его. Просто привык не давать этому имени.
Я толкнула его ладонью в грудь, несильно, и он поддался — сел на край кровати, лёг, — и я оказалась сверху, и это было ново для нас обоих: я над ним, а не он надо мной.
Я опустилась на него медленно, дюйм за дюймом, принимая его в себя, чувствуя, как растягивает его давление, — и он вцепился мне в бёдра, но не повёл, не задал ритм, как задавал всегда. Он позволил мне. Я двигалась сама, сначала осторожно, привыкая к его тяжести внутри, потом смелее, — и не отрывала глаз от его лица, и видела, как он проигрывает: как запрокидывается его голова, как ходят желваки, как он держится за меня, будто уходит под воду.
— Вот, — сказала я тихо, той самой интонацией, которой он доводил меня в кабинете. — Теперь честно.
И тогда в нём сорвалось последнее.
Он подхватил меня, перевернул одним движением, вжал в постель — и вошёл снова, глубоко, резко, без всякой своей выверенности, будто её и не было никогда. Он двигался тяжело, жёстко, теряя всё, чем держался, и я обхватила его ногами и подавалась навстречу каждому толчку, и кровать ходила подо мной, и я уже не могла молчать, а он не говорил мне «тише» — потому что дом был пустой, слушать было некому, и потому что сам был не в силах.
Он просунул руку между нами, надавил там, где всё сходилось, в такт с толчком, — и этого хватило.
Я кончила под ним, выгибаясь, вцепившись в него, и он сорвался почти сразу следом, вжав меня всем весом, уткнувшись лицом мне в шею, — и из его горла вышел тот низкий, глухой, беспомощный звук, который он никогда не давал себе издать. Тот, что он не контролировал совсем.
Потом мы лежали в темноте, тяжело дыша, переплетённые, и я слушала, как выравнивается его сердце, и молчала.
Я ушла от его вопроса. Не солгала, не сказала правды — увела его туда, где слова не нужны. И на одну секунду мне показалось, что я победила.
А потом он поднял голову.
— Ты опять не ответила, — сказал он тихо. — И опять сказала больше, чем хотела. Языком ты врать умеешь. Вот этим — нет. — Он положил ладонь мне на грудь, туда, где колотилось сердце. — Я услышал.
— Я всё равно узнаю, — сказал он тихо, в темноте, гладя меня по волосам. — Что бы это ни было. Я узнаю. И тогда я это исправлю.
И вот этого — этого спокойного «я это исправлю» — я боялась больше всего на свете.
Потому что я знала, как он исправляет.
Ник всё испортил в четверг.
Он не знал ничего — ни про меня и Мэтью, ни про Оуэна, — он вообще, кажется, был последним человеком в этой истории, кто хоть что-то понимал. Он просто был Ник, весёлый, шумный, немного пьяный после долгого дня, и он поймал меня у лифтов, когда я собиралась домой.
— Ли! Стой. — Он придержал двери лифта рукой. — Слушай. Я давно хотел сказать.