Милашка для директора

Я сползла по стеллажу и села на пол в темноте, обхватив колени, — милая счастливая Лира, которая всех кормит печеньем, — и впервые за всё это время по-настоящему испугалась.

Не потому, что мне угрожали.

А потому, что я поняла: чтобы защитить человека, которого я люблю, мне придётся врать ему. Скрывать от него. Нести это одной.

И я не знала, надолго ли меня хватит.

Вечером он заметил, что со мной что-то не так.

Конечно заметил. Он замечал всё — как я мёрзну, как я не ем, как я держу вилку, — и уж перемену во мне он считал мгновенно.

Мы были у него, в той пустой квартире, где теперь стояли две чашки — он купил вторую, как обещал, синюю, она стояла рядом с его белой, и всякий раз, когда я её видела, у меня щемило сердце. Я сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела на город, и молчала слишком долго.

— Что случилось, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

— Ничего.

— Лира.

— Правда ничего. Устала.

Он подошёл, встал передо мной, поднял моё лицо за подбородок, и посмотрел так, что мне захотелось всё рассказать — про архив, про Оуэна, про «будешь очень покладистой ради него», — всё, вывалить это, снять с себя, отдать ему.

И я почти рассказала.

Слова уже были у меня в горле. А потом я вспомнила голос Оуэна: «подумай, что он сделает, если узнает. Ты видела, как он умеет. Ты правда хочешь, чтобы он погубил себя ещё быстрее?»

И я увидела это — ясно, как наяву. Как Кейн узнаёт. Как его лицо становится тем самым, спокойным, страшным. Как он идёт к Оуэну. Что-то делает. Что-то непоправимое. И как это всплывает, и как совет его сжирает, и как всё, что он строил восемь лет, рушится — из-за меня, из-за того, что я не смогла промолчать.

И я промолчала.

— Просто устала, — сказала я и улыбнулась, через силу, самой светлой своей улыбкой, той, которой улыбалась всем и всегда. — Обними меня, и всё пройдёт.

Он обнял. И я уткнулась ему в грудь, чтобы он не видел моего лица, потому что врать глазами я не умела совсем.

Он гладил меня по спине, ничего не подозревая, а я стояла в кольце его рук, защищая его от угрозы, о которой он не знал, — и впервые почувствовала, как это одиноко: любить кого-то и нести за него то, чего он не должен видеть.

Раньше я думала, что самое страшное позади. Что мы прошли самое сложное — начало, тайну, риск.

Я ошибалась. Самое страшное только начиналось.

И начиналось оно с моей улыбки, за которой я впервые в жизни прятала не радость, а страх.