Страница 46 из 70
Не часто — мы были осторожны, — но иногда, поздними вечерами, вместо Астории машина везла меня в Трайбеку, в его пустую квартиру над городом. И каждый раз я приносила что-нибудь: то еды, то чаю, то однажды — цветок в горшке, который поставила на голый подоконник, и он посмотрел на этот цветок как на инопланетянина, но не выбросил. Квартира медленно, по крупице, переставала быть совсем уж нежилой.
Но пустой она всё равно оставалась. И однажды, поздно, стоя на его стерильной кухне, я открыла шкаф — и увидела то, что раньше не замечала. Одну чашку. Одну-единственную, белую, на пустой полке.
— У тебя одна чашка, — сказала я.
Он посмотрел на меня, и что-то дрогнуло в его лице.
— Мне больше не нужно было, — сказал он. — Я один.
— Одна чашка, — повторила я. — Мэтью, это самая грустная вещь, которую я сегодня слышала.
И я не знаю, что на меня нашло, — может, поздний час, может, всё это, накопившееся, — но я подошла к нему, обняла его, просто обняла, уткнувшись лицом ему в грудь, не для секса, а просто так, потому что мне вдруг стало его невыносимо жалко. Этого грозного человека, которого боится весь этаж, с его пустой квартирой и одной чашкой.
Он замер.
Я почувствовала, как он застыл, — он не знал, что делать с объятием, которое не ведёт никуда, просто объятие, — и это сказало мне о нём больше, чем всё остальное. Его никто так не обнимал. Может быть, очень давно.
А потом его руки медленно легли мне на спину.
И он выдохнул — длинно, — и опустил подбородок мне на макушку, и мы стояли так, в пустой квартире, у огромного окна, над городом, долго, молча, просто держась друг за друга.
— Я куплю вторую чашку, — сказал он наконец, тихо.
— Купите.
— Для тебя.
— Хорошо, — сказала я, и у меня защипало в глазах, потому что я поняла, что он только что сказал. Не «я тебя люблю». А «я куплю для тебя чашку в дом, где никто не живёт». И это было то же самое. Это было даже больше.
Той ночью он был особенно медленным, внимательным, почти нежным, — и в темноте его спальни, в кровати, а не на столе, не у стены, не в машине, — я поняла, что пропала окончательно.
Я влюбилась в него. По-настоящему. Не в директора, не в грозного мистера Кейна, а в человека с одной чашкой, который не умеет, когда его обнимают.
И это было гораздо страшнее всего, что было до.
Оуэн выждал.
Вот что я поняла потом — что он не торопился. После того как он обронил у автомата своё «сегодня берегут, завтра — фото в неудачном месте», прошло время, и он молчал, наблюдал, собирал, и я почти успокоилась, почти поверила, что это была пустая угроза, что он передумал, что «я разберусь» Кейна как-то сработало.
Он не передумал. Он просто ждал, когда я расслаблюсь. Терпеливый, как он сам про себя когда-то сказал: «я не целюсь, я жду».
Он поймал меня в архиве.
Я зашла туда за старым делом, одна, в обед, и не услышала, как он вошёл следом, — а когда обернулась, он стоял между мной и дверью, спокойный, со своей вечной полуулыбкой, и от того, как он стоял, у меня похолодело внутри.
— Привет, Лира.
— Оуэн. Ты меня напугал.
— Извини. — Он не подвинулся. — Я тебя искал.
— Зачем?
Он прошёл вдоль стеллажа, ведя пальцем по корешкам папок, не глядя на меня, — и заговорил, легко, будто о погоде.
— Знаешь, что интересно, — сказал он. — Я тут посчитал. За последний месяц ты семь раз задерживалась после восьми. И Кейн — те же семь вечеров. Один в один. Совпадение, да?
Я молчала.
— И на приёме, — продолжал он. — Ты ушла в коридор. Через минуту туда пошёл он. Вернулись вы порознь, с интервалом в семь минут. Я засёк.
— Оуэн...
— И шарф, — сказал он, наконец повернувшись ко мне. — Кашемировый. Который появился у тебя на стуле в тот день, когда ты пришла в тонком пальто. Ты правда думаешь, никто не замечает таких вещей?
Я стояла, прижавшись спиной к стеллажу, и сердце колотилось где-то в горле.
— Чего ты хочешь, — сказала я тихо.
— О, — сказал Оуэн мягко. — Вот это правильный вопрос. Наконец-то.
Он подошёл ближе. Не угрожающе — наоборот, почти ласково, и это было страшнее любой угрозы.
— Я ничего не хочу, Лира. Пока. — Он посмотрел на меня своими светлыми спокойными глазами. — Я просто хочу, чтобы ты понимала, в каком ты положении. Ты спишь с директором. С прямым начальником. Это прямое нарушение кодекса — того самого, который ты подписала в первый день, помнишь? Сорок восемь часов на раскрытие, а вы это скрываете уже два месяца.
— Это касается только нас.
— Это касается комплаенса, — сказал Оуэн. — И совета. И если это всплывёт — а такие вещи всплывают, Лира, — знаешь, кто пострадает?
Я молчала.
— Не ты, — сказал он тихо. — Ты новенькая, тебя просто уволят, поплачешь и найдёшь другую работу. А вот он. — Оуэн чуть наклонил голову в сторону, туда, где был кабинет Кейна. — Директор, который спит с подчинённой и скрывает это. Это конец карьеры. Совет его сожрёт. Всё, что он строил восемь лет, — коту под хвост. Из-за тебя.
У меня задрожали руки.
Потому что это было ровно то, чего я боялась. Ровно то, о чём я думала в машине. Не за себя — за него.
— Что тебе нужно, — сказала я снова, и голос дрогнул.
— Пока — ничего, — сказал Оуэн и улыбнулся. — Я же сказал. Пока. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я знаю. И чтобы ты подумала, хорошенько, о том, как сильно ты не хочешь, чтобы это всплыло. — Он отступил к двери. — А когда мне что-нибудь понадобится, Лира, — а оно понадобится, — ты вспомнишь этот разговор. И будешь очень покладистой. Ради него.
Он открыл дверь.
— Кстати, — сказал он, обернувшись. — Не рассказывай ему про этот разговор. Подумай сама, что он сделает, если узнает, что мне всё известно. Ты видела, как он умеет. Ты правда хочешь, чтобы он наделал глупостей и погубил себя ещё быстрее? Нет. Лучше держи это между нами. Так безопаснее. Для него.
И вышел, оставив меня одну в пыльном тёплом архиве, со светом, который через минуту погас, потому что я стояла неподвижно, не в силах пошевелиться.
Я стояла в темноте, и до меня медленно доходило, в какую ловушку я попала.
Если я расскажу Кейну — он что-нибудь сделает с Оуэном, и это его погубит. Оуэн прав. Я видела, как Кейн уничтожал их с Ником за одно только пари. Что он сделает с человеком, который шантажирует меня? Он не остановится. И это будет конец — не Оуэна, а его.
А если не расскажу — я останусь одна против Оуэна. С его «когда мне что-нибудь понадобится».