Страница 31 из 70
Глава 9. С завязанными глазами
Глава 9. С завязанными глазами
Командировку он устроил сам.
Я поняла это не сразу. Тогда мне казалось, что всё сложилось само: дело Мерсеров, семейная фабрика где-то у канадской границы, четыре поколения, восемьсот рабочих и долг, который нельзя было закрыть по телефону, потому что старик Мерсер перестал отвечать — на письма, на звонки, вообще открывать почту, как когда-то перестала моя мать. Кто-то должен был поехать и посмотреть человеку в глаза. В отделе сказали: пусть едет новенькая, у неё это выходит. А потом Кейн, не поднимая головы от бумаг, обронил, что поедет сам — проследить. Никто не удивился. Директор особых активов имел право проследить за чем угодно.
Я удивилась только одному.
— Мы летим? — спросила я, когда Джен отдавала мне билеты.
— Он не летает, — сказала она так, будто это знали все. — Никогда. Поезд. Ночь туда, ночь обратно.
Билет был на купе. На двоих. Две полки, дверь, замок изнутри. Я стояла на перроне Пенн-стейшн, смотрела на номер вагона, и понимала, что это не оплошность канцелярии. Что человек, который не держит в своей квартире ни одной случайной вещи, не оставляет случайностей и здесь.
Он пришёл, когда поезд уже тронулся. Без пальто, в одной рубашке с расстёгнутым воротом — я так редко видела его расстёгнутым, что каждый раз это било куда-то под рёбра. Сел напротив. Закрыл дверь. Повернул замок — тихий металлический щелчок, который в тесноте прозвучал громче, чем должен был.
За окном оборвались огни, пошли поля, чёрные деревья, редкие фонари. Колёса стучали внизу ровно, укачивая, и от этого стука, от тесноты, от запертой двери и целой ночи впереди у меня заранее сбилось дыхание.
Он долго молчал. Смотрел на меня через узкий проход между полками, и в приглушённом свете ночника его лицо было темнее обычного.
— Иди сюда, — сказал он.
Я пересела к нему. В купе было мало места, и я оказалась совсем близко, бедром к его бедру, и он не стал меня целовать, не потянул к себе — просто положил ладонь мне на колено. И всё. Держал.
Потом повёл руку выше. Медленно, поверх чулка, по юбке, без всякой цели, будто ему было довольно просто чувствовать меня под ладонью. Он гладил меня — колено, бедро, снова колено, — и смотрел не на руку, а мне в лицо, отмечая, как у меня меняется дыхание от одного этого, от ничего, от ладони на ноге в трясущемся поезде. Я сидела и таяла от того, что ещё не началось, и он это видел, и ему это нравилось.
— Ты всегда так, — сказал он тихо. — Ещё ничего не сделал, а ты уже вся моя.
— Неправда, — сказала я, и голос выдал меня на первом же слове.
Он усмехнулся. И расстегнул верхнюю пуговицу моей блузки. Одну. Подождал. Вторую. Он раздевал меня так же, как гладил, — без спешки, будто у нас впереди была не ночь, а вся жизнь, — снимая с меня одежду по вещи, складывая каждую на верхнюю полку, целуя открывшуюся кожу, и поезд качало, и от качки его губы съезжали, и это было почти невыносимо.
Блузку он снял медленно, целуя каждый открывшийся сантиметр: ключицу, линию между грудей, рёбра. Юбку расстегнул сбоку, провёл ладонями по бёдрам, стянул вместе с чулками. Осталась в одном белье. Он смотрел. Долго. Потом снял и его — медленно, пальцами за края, провёл вниз по ногам, и я осталась совсем голая на узкой полке, а он всё ещё полностью одетый.
А потом он снял с шеи свой галстук — тёмный, шёлковый, тёплый от него, — и я подумала, что он повесит его к остальному. Но он сложил его вдвое.
— Закрой глаза, — сказал он.
Я закрыла. И почувствовала, как шёлк лёг мне на веки, мягко, и он завязал его сзади, неплотно, но так, что не осталось ни щели света. Мир исчез. Остался только стук колёс, качка, запах — его, и нагретого шёлка, и пыльного тепла вагона.
— Я хочу, чтобы ты только чувствовала, — сказал его голос откуда-то очень близко. — Ничего не делай. Не помогай мне. Просто слушай, что с тобой происходит.
И странная вещь: без глаз я перестала быть в купе. Я стала кожей. Я слышала каждый его шорох раньше, чем он меня касался, — и всё равно каждое касание заставало врасплох, потому что я не знала, где. Его губы у ключицы. Его ладонь на животе. Дыхание за ухом, от которого у меня по всей спине поднялись мурашки. Он вёл меня по этой темноте, наугад для меня и точно для себя, и я не знала, что будет следующим, и от этого незнания всё внутри натягивалось до звона.
Он тронул меня там, где я уже ждала, — двумя пальцами, поверх, легко, — и я вздрогнула всем телом и подалась навстречу, и он тут же убрал руку.
— Я сказал — не помогай, — шепнул он. — Ты только чувствуешь. Остальное — моё.
Я застонала от досады, вслепую, и услышала, как он тихо, коротко засмеялся, и этот смех был тёмный и довольный. Он вернулся. Он трогал меня медленно, обстоятельно, изучая. Сначала пальцы кружили вокруг клитора, не касаясь прямо. Потом один палец медленно вошёл, потом второй. Он двигал ими глубоко, сгибая, находя точку, от которой у меня поджимались пальцы на ногах. Большой палец иногда задевал клитор — легко, дразня. Я кусала губу, чтобы не стонать слишком громко.
Когда его рот сменил пальцы, я не увидела этого — я поняла это по горячему дыханию, а потом по тому, как он раздвинул мне колени и лёг между ними на узкой полке. Его язык был медленным, широким, снизу вверх. Он вылизывал меня так, будто у него было всё время мира. Кружил вокруг клитора, посасывал, проникал языком внутрь, возвращался. Я вцепилась одной рукой в его волосы, другой в жёсткую вагонную обивку, и колёса стучали, стучали, и я двигалась под его языком в такт этому стуку, не своей волей.
Он довёл меня до самого края и остановился. Подождал, пока дрожь чуть стихнет. Довёл снова — языком и пальцами одновременно. И только когда я начала просить — вслепую, шёпотом, сама, без всякой гордости, — «пожалуйста, Мэтью, пожалуйста…» — он отпустил меня.
Я кончила в темноте под повязкой, под стук колёс, выгибаясь, зажимая рот тыльной стороной ладони, потому что стены вагона были тонкие, а ночь длинная. Оргазм шёл волнами, долгий, глубокий, и он не убирал рта, пока я не начала тихо всхлипывать от слишком сильных ощущений.
Он снял с меня галстук не сразу. Дал полежать так — ослепшей, оглушённой, дрожащей, — и только потом развязал, и первое, что я увидела, вернувшись в мир, было его лицо совсем близко, и в нём — та мягкость, которую видела только я.
Он всё ещё был полностью одет. Я потянулась к его ремню, но он мягко остановил мою руку.
— Спи, — сказал он. — Нам рано вставать. Сегодня я хотел, чтобы ты только чувствовала. Завтра… завтра будет иначе.