Страница 30 из 70
Я это запомнила. Отложила куда-то глубоко, сама не зная зачем, — как откладывают то, что однажды пригодится: что его можно вот так. Что за всей его бронёй есть место, где ведут его, и что это место он открыл мне.
А потом он перехватил мои запястья — мягко, не отнимая власти, а будто не выдержав, — и притянул меня обратно к себе, и снова стал ведущим, как привык. Я не спорила. Мне и не надо было спорить. Я уже узнала то, чего минуту назад не знала.
Он раздевал меня медленно.
Не срывая, не торопясь, — расстёгивая пуговицу за пуговицей, снимая свитер через голову, целуя каждый открывшийся кусочек кожи, — и в отблесках огня его лицо было мягче, а руки — бережнее, чем когда-либо. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто разворачивал что-то драгоценное.
— Красивая, — сказал он тихо, и это прозвучало не как комплимент, а как факт, который его самого удивлял. — Господи, какая ты красивая.
— Тут темно, ты не видишь.
— Я вижу. — Он провёл ладонью по моей щеке, шее, ниже. — Я всё вижу. Я тебя вижу лучше, чем ты сама.
Он уложил меня на плед у огня, и лёг рядом, и мы были кожа к коже, тёплые от камина с одной стороны, и он не спешил, совсем не спешил, — он ласкал меня долго, медленно, изучая, будто у нас впереди была вечность, и, наверное, впервые за всё время это был не тот жёсткий, властный Мэтью, который брал, а другой — тот, второй, которого видела только я.
Тот, что достаёт луну с неба.
Он входил в меня медленно, глядя мне в глаза, при свете огня, и я обхватила его, притянула, и мы двигались вместе, неспешно, глубоко, и не было ни приказов, ни «тихо», ни «попроси» — было только его дыхание у моего виска, и «моя, моя», сказанное совсем иначе, чем раньше, не собственнически, а благодарно, будто чудо.
Я могла шуметь. Впервые я могла не сдерживаться совсем, и я не сдерживалась — я стонала в голос, в тишине этого дома, где некому было услышать, и он ловил эти звуки губами и отвечал на них, и вёл меня медленно, невыносимо медленно, к самому краю, продлевая, растягивая, не давая сорваться, пока я не начала просить — уже сама, без его приказа, — и только тогда он отпустил меня, и я кончила, длинно, глубоко, вцепившись в него, содрогаясь, и он следом, уткнувшись лицом в мою шею, тихо застонав моё имя.
А потом мы просто лежали.
У огня, в тепле, переплетённые, и он гладил меня по спине, медленно, рассеянно, и я слушала, как бьётся его сердце — уже ровно, спокойно, — и смотрела на отблески пламени на потолке, и думала, что не помню, была ли я когда-нибудь так счастлива.
— Останемся здесь, — сказала я сонно. — Насовсем. Не поедем обратно.
Он усмехнулся — я почувствовала это грудью.
— И что будем делать?
— Ничего. Топить камин. Гулять по озеру. Ты научишься варить кофе.
— Я не пью кофе.
— Научишься для меня.
Он помолчал. И поцеловал меня в макушку.
— Может быть, — сказал он тихо. — Когда-нибудь. Когда всё это кончится.
Я не поняла тогда, что он имел в виду под «всё это». Я думала — работа, банк, тайна. Я не знала, что над нами уже сгущалось совсем другое, что Оуэн уже готовил свой ход, что этот день — этот единственный светлый украденный день у замёрзшего озера — был затишьем перед бурей.
Но в ту ночь я не знала ничего. Я лежала в его руках у огня, в доме посреди снегов, самая счастливая женщина на земле, — и засыпала под треск камина, и он не отпускал меня, держал всю ночь, будто боялся, что я исчезну.
Обратно мы ехали в темноте, поздно.
Я дремала на его плече на заднем сиденье, укрытая тем самым клетчатым пледом, а он смотрел в окно, на огни приближающегося города, и рука его лежала у меня в волосах, и он изредка перебирал их, тихо, думая, что я сплю.
Город наступал. С каждой милей он приближался — с его небоскрёбами, банком, правилами, жалюзи, восемью минутами, Оуэном, которого я боялась. Наш день кончался. Завтра снова — «на людях чужие», снова взгляды через зал, снова прятки.
Но у нас теперь был этот день. Дом у озера. Дневная луна. «Всё остальное я тебе достану».
Его никто не мог у нас отнять.
— Спишь? — тихо спросил он, почувствовав, что я шевельнулась.
— Нет. Не хочу, чтобы кончалось.
— Я знаю. — Его рука сжалась в моих волосах, бережно. — Но у нас будет ещё. Я обещаю. Много таких дней. Когда-нибудь — все дни такими.
— Обещаешь?
— Я не даю обещаний, которые не могу сдержать, — сказал он. — Ты меня знаешь.
И я знала. И поэтому поверила. И заснула у него на плече, под тихий шум мотора, пока чёрная машина везла нас обратно в город — из сказки в реальность, из одного дня свободы в тайную, краденую, невозможную нашу жизнь.
Это был лучший день. Я запомнила его весь, до последней минуты.
Потому что скоро он мне очень понадобится — этот свет, — чтобы пережить темноту, которая уже ждала впереди.