Милашка для директора

«Кажется, Оуэн что-то подозревает.»

Ответ пришёл быстро:

«Я знаю. Я за ним слежу. Не бойтесь. И не пишите мне об этом с рабочего телефона больше никогда.»

Я стёрла переписку дрожащими руками.

Но самое интересное было не это. Самое интересное было то, что через минуту пришло ещё одно сообщение — и оно было совсем не про Оуэна:

«Вы вышли из-под руки Валенти. Я видел через окно кафе. Спасибо.»

Он следил за мной. Через окно кафе, с двадцать второго этажа он, конечно, не мог видеть, — значит, он был где-то рядом, или ему кто-то сказал, или — я не знаю. Но он видел, что я отстранилась от Ника. Сама, без приказа. И написал «спасибо» — коротко, но это «спасибо» стоило дороже всех его приказов за неделю.

Я улыбнулась телефону.

«Я же обещала,» — напечатала я. «Вам не нужно ревновать. Нужно верить.»

Долгая пауза.

«Учусь,» — пришло наконец.

Одно слово. Но я знала, чего оно ему стоило, — человеку, который никогда никому не верил, который всё контролировал, который читал все дела, потому что не доверял ни единой живой душе. «Учусь». Он учился верить мне. И это было самое романтичное, что мне когда-либо писали, хотя в этом слове не было ни грамма романтики.

Я задержалась. Дождалась, пока уйдёт последний. Пошла к его кабинету на ватных ногах.

Он ждал, стоя у окна, спиной к двери, и город горел внизу, и он не обернулся, когда я вошла и закрыла замок.

— Подойдите, — сказал он.

Я подошла. Он повернулся, и я увидела его лицо — и поняла, что вся эта неделя игры далась ему не легче, чем мне. Он был на пределе. Он держал контроль всю неделю, дёргая меня за ниточки, оставаясь холодным, — и сейчас этот контроль трещал по швам, я видела.

— Целую неделю, — сказал он тихо, беря меня за подбородок, — вы делали всё, что я говорил. Ходили на кухню. Краснели на планёрках. Терпели.

— Терпела.

— Вы очень хорошо себя вели.

— А вы, — сказала я, задирая подбородок в его руке, — очень плохо. Вы мучили меня всю неделю.

— Да, — согласился он без тени раскаяния. — Мучил. И мне это нравилось.

Он развернул меня спиной к себе, к окну, так что перед нами горел весь ночной город, и прижался ко мне сзади, и я почувствовала, что он хочет меня не меньше, чем я его, что вся его холодность всю неделю была такой же игрой, как моё послушание.

Его рука скользнула вниз, под пояс юбки.

— Смотрите в окно, — сказал он мне на ухо. — И не шумите. Стёкла не до потолка.

И я смотрела в окно, на горящий внизу город, пока его пальцы делали со мной то, чего я ждала всю неделю, — и на этот раз он не остановился на краю, на этот раз он довёл меня до конца, держа второй рукой за горло, вжав спиной в себя, и я кончила, глядя на миллион чужих огней, закусив собственный кулак, чтобы не закричать.

А потом он развернул меня и поцеловал, долго, и это был первый за всю неделю поцелуй, и он стоил всего ожидания.

— Вот, — сказал он. — Теперь вы достаточно хотели.

— Я вас ненавижу, — сказала я, не в силах отдышаться.

— Знаю, — сказал он, и в его голосе была улыбка. — Хорошо.

Он отвёз меня домой, как в прошлый раз, — и как в прошлый раз, в машине, накрыл мою руку своей.

— В четверг корпоратив, — сказал он на повороте. — Отдел идёт целиком. Вы тоже.

— Знаю. Джен сказала.

— Валенти будет вокруг вас крутиться.

— Мэтью.

— Я не запрещаю, — сказал он быстро. — Я помню про ваше правило. Я просто... — Он сжал зубы. — Просто предупреждаю, что мне это будет тяжело. Смотреть.

Я повернулась к нему. И впервые за всё это время я услышала в его голосе не приказ, не контроль, не игру, — а что-то беззащитное. Он не запрещал. Он признавался, что ему будет больно. Это было совсем новое, и это было гораздо ценнее любого приказа.

— Тогда я сделаю так, — сказала я, — чтобы вам было не тяжело.

— Как.

— Увидите, — сказала я и улыбнулась в темноту.

Я ещё не знала как. Но я знала, что на этом корпоративе я найду способ показать ему — не Нику, не Оуэну, не всему отделу, а ему одному, тайно, — что я его. Что вся эта комната может смотреть на меня сколько угодно, а принадлежу я человеку, который стоит в углу с бокалом, который не пьёт, и делает вид, что меня не существует.

Я ещё не знала, что этот корпоратив он запомнит надолго.

И я — тоже.