Страница 26 из 70
— Не просто.
— Просто. — Я сжала его руки. — Слушайте. Я не буду убегать от Ника и Оуэна, потому что это выглядело бы странно и привлекло бы внимание — как раз то, чего вы боитесь. Но я обещаю вам другое. Я обещаю, что мне не нужен ни Ник, ни Оуэн, ни кто угодно ещё. Мне нужны вы. И если вы будете просто верить мне, вместо того чтобы командовать, — вам не придётся ревновать. Договорились?
Он смотрел на меня долго.
— Вы сейчас поменяли моё правило на своё, — сказал он.
— Да, — сказала я и улыбнулась. — Моё лучше.
И он — грозный мистер Кейн, которого боится весь этаж, — коротко, недоверчиво усмехнулся, стоя передо мной на корточках, держа мои руки, и покачал головой.
— Вы невозможная, — сказал он.
— Знаю, — сказала я. — Хорошо.
Я вернула ему его слово во второй раз, и он это услышал, и что-то в его лице смягчилось совсем.
Следующие дни были странные и сладкие.
Мы стали двойными. На людях — директор и новенькая, чужие, безупречные. Он проходил мимо, не глядя. Я отправляла отчёты через Ренату. Мы ни разу не оказались в одном лифте.
А под этим шла другая жизнь — тайная, в сообщениях, во взглядах через зал, в секундах, которые он мне выдавал по одной.
И очень быстро выяснилось, что он умеет управлять мной на расстоянии так же, как вблизи.
Началось невинно. Во вторник утром, на планёрке, когда я докладывала по своему делу, у меня дрогнул телефон в кармане пиджака. Я не могла посмотреть — я стояла и говорила. Дрогнул ещё раз. Я закончила, села, и под столом украдкой глянула.
«У вас пуговица на блузке расстегнулась. Вторая сверху. Весь стол это видит, кроме вас.»
Я похолодела и схватилась за ворот — пуговица была застёгнута.
Все были застёгнуты.
Я подняла глаза. Он смотрел в свои бумаги, ведя совещание дальше, с абсолютно непроницаемым лицом, — и только когда я поймала момент, уголок его рта чуть дрогнул.
Он пошутил. Он заставил меня схватиться за ворот при всём отделе — просто потому, что мог. И теперь сидел довольный, ведя планёрку, а я горела и не могла ничего сделать.
«Это подло,» — написала я после планёрки.
«Это проверка. Вы слишком спокойны в последнее время. Мне нравится, когда вы не спокойны.»
И с этого дня он играл со мной.
Он писал мне в течение дня — не часто, но метко, всегда в самый неподходящий момент. Когда я разговаривала с Ренатой. Когда стояла у принтера. Когда обедала. Сообщения были короткие и всегда выбивали меня из колеи — то замечание, от которого я краснела, то воспоминание о том вечере, названное одним словом, то приказ.
Приказы были хуже всего. И лучше всего.
«Идите на кухню. Сейчас. Постойте там одна две минуты и подумайте о том, что было в четверг. Потом возвращайтесь.»
И я шла. Я, взрослая женщина, вставала и шла на кухню, и стояла там одна, и думала — не могла не думать, — о четверге, о столе, о его руках, и возвращалась к столу с горящими щеками и сбитым дыханием, и знала, что он это видит, и что ему это нравится, и что вот прямо сейчас, через весь зал, он наблюдает за результатом своего приказа с холодным удовольствием кукловода.
Это заводило меня до безумия.
Иногда приказы были совсем другими — бытовыми, заботливыми, и от этого не менее властными.
«Вы опять не обедали. Через десять минут внизу будет доставка на ваше имя. Съешьте всё.»
И внизу действительно была доставка — суп, горячий, и сэндвич, тот самый, с индейкой и клюквой, — и я ела его за своим столом, и это было почти невыносимо интимно: что он, сидя в кабинете, ведя переговоры, управляя миллионами, помнил, что я не пообедала, и заказал мне суп.
«Спасибо,» — написала я.
«Ешьте. И перестаньте так на меня смотреть через зал. Я вижу.»
Вот что было самое поразительное — и самое стыдное. Он даже не прикасался ко мне. Всю неделю ни разу — мы были слишком осторожны. Он управлял мной одними словами на экране, с расстояния в двадцать метров, и я подчинялась, и от этого подчинения у меня всё плавилось внутри сильнее, чем от иного прикосновения.
Однажды я решила отыграться.
«А если я не подчинюсь?» — написала я дерзко. «Что вы сделаете? Вы же не можете при всех.»
Ответ пришёл не сразу. А когда пришёл, у меня пересохло во рту:
«Проверьте. Не подчинитесь — и в пятницу вечером я напомню вам, кто здесь главный, так, что вы неделю будете сидеть осторожно. Хотите проверить?»
Я не хотела проверять.
То есть хотела — ужасно хотела, — но не решилась, и просто написала «нет», и услышала, как он через весь зал тихо, коротко выдохнул что-то похожее на смех, не поднимая головы от бумаг.
Однажды я не выдержала и написала:
«Вы издеваетесь. Вы заводите меня и ничего не делаете. Это нечестно.»
«Это называется предвкушение. Оно того стоит. Потерпите.»
«Сколько терпеть?»
«Пока я не решу, что вы достаточно хотите.»
«Я уже достаточно хочу!»
«Нет. Я вижу отсюда. Ещё нет.»
И он был прав, чёрт бы его побрал. Потому что к пятнице я хотела его так, что не могла думать ни о чём другом, — и когда в пятницу вечером пришло сообщение «Задержитесь. Как в прошлый раз», — я чуть не заплакала от облегчения.
А днём была ещё одна вещь, из-за которой я поняла, насколько всё серьёзно.
В среду Ник затащил меня на обед — по-дружески, без всякого подтекста, он теперь и правда был просто приятелем. Мы пошли в тот же «Дельмонт», и Оуэн увязался с нами, и всё было мирно, вкусно и нормально, — ровно то, чего Кейн просил избегать.
Я не стала избегать. Я помнила своё правило: убегать было бы страннее, чем пойти.
Но за обедом я поймала себя на том, что веду себя иначе, чем раньше. Раньше я была со всеми одинаково тёплая, лезла обниматься, сыпала «спасибо», сидела близко. Теперь я держала дистанцию — не грубо, а естественно, — и когда Ник по привычке приобнял меня за плечи, я мягко, с улыбкой, вышла из-под руки и села чуть дальше.
Ник даже не заметил. А Оуэн заметил.
Он вообще всё замечал. Он сидел напротив, ел медленно, смотрел на меня своими светлыми глазами и в какой-то момент сказал, тихо, будто между делом:
— Вы изменились, Лира.
— В смысле?
— Раньше вы были как открытая дверь. — Он отпил воды. — А теперь как дверь, которая приоткрыта, но за ней кто-то стоит.
Я похолодела.
— Не понимаю, о чём вы.
— Понимаете, — сказал Оуэн мягко и улыбнулся. — Но это не моё дело. Пока.
Вот это «пока» повисло в воздухе, и я весь обед потом не могла есть, и когда вернулась на этаж, первым делом написала — не подумав, инстинктивно: