Страница 2 из 70
Я держала в одной руке пустой перекошенный контейнер, в другой — салфетку с рисом, и мне некуда было это деть, и я стояла как дура, и лифт всё ещё ехал, четырнадцатый, пятнадцатый, и между нами было полшага.
Он смотрел на меня.
Теперь — на меня. Не мимо, не на цифры. Сверху вниз, медленно, одну секунду, вторую, и я вдруг очень остро почувствовала, какая я вся: растрёпанная, с горящими щеками, в дурацком сером пальто, с курицей в салфетке, маленькая рядом с ним, — и что он всё это видит, и что от того, как он это видит, у меня во рту стало сухо.
— Вы кто, — сказал он.
Не «как вас зовут». Именно «вы кто» — так спрашивают не имя, а что этот предмет делает в помещении.
— Лира, — сказала я. И, потому что молчание нужно было чем-то заполнить, добавила: — Хартли. Я сегодня первый день. Меня перевели. На двадцать второй. В особые активы. Я не хотела, чтобы двери закрылись, поэтому я...
— Я понял, — сказал он.
Он не спросил больше ничего.
Восемнадцатый этаж. Девятнадцатый.
— В следующий раз, — сказал он, глядя перед собой, — не суйте руку между дверями лифта.
— Я хотела помочь.
— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и говорю.
Двадцать первый.
Двадцать второй.
Двери разошлись — на светлый, тихий, стеклянный этаж, залитый холодным утренним светом, — и он вышел первым, не пропустив меня, ни разу не обернувшись, и пошёл через зал по левому проходу, и я, стоя в лифте с пустым контейнером в одной руке и с курицей в салфетке в другой, увидела то, чего никогда не забуду.
Этаж его увидел.
И этаж его испугался.
Не оборачиваясь открыто — но по всему пространству прошла волна: люди чуть выпрямились за столами, кто-то оборвал разговор на середине, женщина у принтера отступила от прохода, хотя он шёл не к принтеру, мужчина с телефоном у уха замолчал и отвёл взгляд. Пятнадцать взрослых людей одновременно сделали вид, что очень заняты, и сделали это ровно в ту секунду, когда открылись двери и стало видно его.
Он прошёл через весь зал, ни на кого не глядя, и вошёл в угловой кабинет, и закрыл за собой стеклянную дверь.
И только тогда этаж выдохнул.
Ко мне подошла женщина с планшетом и двумя карандашами в пучке.
— Хартли? — сказала она. — Я Джен. А вы чего в лифте застряли, выходите. — Она посмотрела на мои руки. — Это что?
— Это... — Я посмотрела на салфетку с курицей. — Это был обед.
— Ясно, — сказала Джен, ничего не поняв, и это было к лучшему.
Я вышла из лифта на негнущихся ногах.
— А кто это был? — спросила я тихо, кивнув в сторону углового кабинета. — Который со мной ехал.
Джен проследила за моим кивком.
Потом посмотрела на меня — быстро, оценивающе, с той жалостью, с какой смотрят на человека, который ещё не знает.
— Это, — сказала она, — мистер Кейн. Директор отдела.
— А.
— Вы ехали с ним в лифте.
— Ехала, — сказала я.
— Вдвоём.
— Вдвоём.
Джен помолчала.
— И как? — спросила она.
Я посмотрела на курицу в своей руке.
— Я уронила на него обед, — сказала я.
Джен очень медленно закрыла глаза, потом открыла.
— Пойдёмте, — сказала она. — Я покажу вам ваш стол. И где выбросить это. И где у нас, если что, аптечка, — она оглядела меня, — на всякий случай.
Отдел кадров располагался на седьмом, и это было единственное место в здании, похожее на то, откуда я пришла: ковролин, панельные перегородки, кулер с водой, на котором стояла бумажная табличка «НЕ ЛЬЁТ, ЖДИТЕ». Женщина усадила меня за стол сбоку от своего и выложила передо мной стопку.
— Это на подпись, — сказала она. — Это тоже. Это можно прочитать.
— А остальное нельзя?
Она подняла глаза. У неё были очки на цепочке и очень аккуратные ногти, обкусанные по краю лака, а не по краю ногтя.
— Остальное тоже можно, — сказала она без выражения. — Просто никто не читает.
Я начала читать.
Я дошла до третьей страницы, когда поняла, что она смотрит на меня.
— Вы правда читаете, — сказала она.
— Я быстро.
— Не в этом дело. — Она отодвинулась вместе со стулом и достала из ящика ещё одну стопку. — Вот, тогда это вам тоже.
Кодекс поведения. Сорок одна страница. Я нашла раздел с заголовком «Личные отношения» и прочитала его, потому что читала всё подряд, а не потому что он был мне интересен. Там было написано, что романтические или интимные отношения между сотрудником и лицом, имеющим прямое или косвенное влияние на его вознаграждение, продвижение или условия труда, подлежат обязательному раскрытию в течение сорока восьми часов, и что нераскрытие является основанием для прекращения трудовых отношений по инициативе работодателя без выходного пособия.
Я прочитала это один раз.
Потом, зачем-то, второй.
Потом поставила подпись внизу и придвинула стопку ей, и рука у меня была совершенно спокойная, и я это отметила — что рука спокойная, — и не поняла, зачем отметила.
— Двадцать второй, — сказала она, складывая листы. — Особые активы.
— Да.
— Вы оттуда, где принимают звонки?
— Клиентский сервис. Джерси-Сити.
— Мм.
Она выровняла стопку о стол. Один раз, второй, третий.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
— Вы три раза стукнули бумагой об стол.
Она посмотрела на меня поверх очков, и я увидела, как у неё чуть-чуть поднялись брови — не удивление, что-то другое, — и потом она сказала:
— У вас есть кто-нибудь на этаже, кого вы знаете?
— Нет.
— Ясно, — сказала она и убрала стопку в лоток.
Она не сказала ничего плохого. Она вообще ничего не сказала. Но я вышла от неё с ощущением, что мне выдали что-то, что нельзя вернуть, и внизу живота у меня было холодно, и я не могла бы объяснить почему.
Мы пошли вдоль окон.
— Кухня там, кофе там же, но кофе там ужасный, все ходят вниз. Принтер за колонной, если жуёт — не трогайте, зовите меня. Переговорные — вот эти четыре по правой стороне.
— А четвёртая?
Она не сбилась с шага.
— Первая, вторая и третья, — сказала она. — Бронируются в календаре.
Я обернулась. Четвёртая переговорная была последней в ряду, стеклянная, как остальные, с опущенными жалюзи, и внутри стоял стол и шесть стульев, и один стул был отодвинут от стола дальше других.
По дороге я косилась на угловой кабинет.