Страница 18 из 70
Она сообщала мне по пунктам: дверь заперта, жалюзи опущены, я согнута над столом директора с задранной юбкой, я только что играла против банка, а теперь позволяю ему это, и кодекс, и увольнение, и что я ничья, помнишь, ты ничья, — а тело в это время подавалось назад, к его руке, само, требуя больше, и я слышала свои собственные звуки, тихие, просящие, и не могла их остановить.
Он вёл меня к краю.
Медленно, точно, чувствуя каждое моё движение: там, где я замирала, он давил чуть сильнее, там, где становилось слишком, отпускал. Он не брал своё — он не думал о себе. Он вёл меня, читал меня, доводил, и это было в сто раз хуже, чем если бы он просто меня использовал, потому что это была не грубость, это было внимание, невыносимое, точное внимание к тому, где мне хорошо.
Второй рукой он собрал мои волосы и намотал на кулак — не дёргая, просто держа, — и от этого меня выгнуло, и я вжалась щекой в холодную столешницу, и застонала в неё.
— Тише, — сказал он. — За стеклом люди.
— Тогда перестаньте, — выдохнула я, не веря сама себе, потому что «перестаньте» было последним, чего я хотела.
— Не перестану, — сказал он. — И вы не хотите, чтобы я переставал. Скажите, что не хотите.
Я замотала головой, вжатой в стол.
— Скажите.
— Не хочу, — прошептала я. — Не переставайте. Пожалуйста.
— Вот, — сказал он, и в голосе у него была тьма. — Вот теперь честно.
И он ускорился.
Я почти дошла.
Я почувствовала, как оно поднимается — низко, от копчика, тугой горячей волной, — и подалась к нему, и застонала громче, и всё во мне сжалось перед —
он убрал руку.
Совсем.
Я вскрикнула — от неожиданности, от того, как всё оборвалось, — и он поймал меня за бёдра, удержал согнутой над столом, и наклонился, и сказал мне на ухо, тихо, ровно, снова наглухо закрывшись:
— Вот что бывает, когда вы даёте слабину.
Я задохнулась.
— Вы... вы не можете...
— Вы остаётесь ни с чем, — сказал он. — Как ваш Абади остался бы, если бы вы не влезли. Вы дали ему надежду, а потом её отняли бы правила. Я просто показал вам, как это чувствуется.
Он отпустил меня и отступил на шаг.
Я выпрямилась, дрожа, вся, на грани, с колотящимся между ног пульсом, которому не дали разрешиться, — и это было мучительно, физически мучительно, и он это знал, и сделал это нарочно.
Я одёрнула юбку трясущимися руками.
И обернулась к нему, и хотела что-то сказать — злое, обиженное, — и не смогла, потому что увидела его лицо.
Оно не было довольным.
Он вернул себе голос и своё гладкое пустое лицо, отступил на шаг — но лицо его было напряжённым, тёмным, и дышал он неровно, и я поняла, глядя на него, что это наказание вышло боком не только мне. Что он завёл меня — и завёлся сам, сильнее, чем рассчитывал. Что он стоит сейчас на том же краю, что и я, и держится из последних сил.
— Идите работать, — сказал он.
— Вы...
— Идите. Работать. — И тише, сквозь зубы, почти себе: — Пока я не передумал.
Я взяла себя в руки — насколько смогла, — и пошла к двери, и у самой двери, взявшись за ручку, обернулась.
— Знаете что, — сказала я, и голос у меня дрожал, но я всё равно сказала. — Вы думаете, что наказали меня. А по-моему, вы просто не выдержали. И вам теперь так же плохо, как мне.
Что-то полыхнуло у него в глазах.
— Выйдите, — сказал он. — Немедленно.
Я вышла.
И, идя через зал к своему столу, на ватных ногах, вся дрожащая, неудовлетворённая, злая и — стыдно признаться — счастливая, я думала только одно:
он не передумал. Но чуть не передумал.
И в следующий раз, кажется, передумает.
Дома я долго стояла под душем.
Вода была слишком горячая, я специально сделала слишком горячую, чтобы думать о температуре, а не о том, о чём думалось само. Не помогло. Я стояла, упершись лбом в кафель, и заново, помимо воли, проживала всё — его руку, его голос, «скажите нет и я перестану», то, как я не сказала.
Я не сказала.
Вот что не давало мне покоя. Не то, что он сделал, — а то, что я позволила. Что у меня была одна короткая возможность всё остановить, одно слово, и я вцепилась в край стола и промолчала, потому что не хотела, чтобы он останавливался. И он это знал. Он дал мне это слово специально — чтобы я сама, своим молчанием, выбрала.
Хитрый. Страшный. И он победил.
Я вышла из душа, завернулась в полотенце, села на край ванны и посмотрела на себя в запотевшее зеркало — смазанное пятно, ни лица, ни глаз.
— Ты попалась, — сказала я вслух этому пятну.
Пятно молчало.
Потому что это была правда. Три недели назад я приехала на эту работу обычной собой — доброй, счастливой, немного неловкой, готовой всех накормить и всем помочь. А теперь я стояла в своей ванной, в полотенце, дрожа не от холода, и думала о мужчине, который наказал меня так, что я до сих пор не пришла в себя, — и думала не «какой ужас», а «когда снова».
Вот это «когда снова» было хуже всего.
Я легла и не могла уснуть. Тело гудело, недоведённое, обманутое, и я лежала в темноте и злилась — на него, на себя, на то, как ловко он всё устроил.
А потом, уже засыпая, вспомнила его лицо в конце. Тёмное, напряжённое. Неровное дыхание. «Идите работать, пока я не передумал».
И улыбнулась в темноту.
Он думает, что наказал меня.
Но я видела его лицо. Ему было так же плохо, как мне. Может, хуже, — потому что он привык всё контролировать, а тут не смог.
В следующий раз, подумала я, засыпая, он не остановится.
И самое стыдное было в том, что я ждала этого следующего раза так, как не ждала ничего очень давно.
Наутро я пришла на работу и первым делом столкнулась с Оуэном.
Не случайно — я потом поняла, что он меня ждал. Он стоял у кофейного автомата, того самого, и когда я вошла в нишу, он не удивился, будто знал, что я приду сюда, а не на кухню.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе.
Я взяла стакан, нажала кнопку. Автомат заурчал.
— Как Абади? — спросил Оуэн.
Я замерла на секунду — совсем чуть-чуть, — и продолжила смотреть на льющийся кофе.
— Нормально. Веду.
— Кейн вчера долго вас держал.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня спокойно, светло, внимательно, с той своей полуулыбкой, которая ничего не значила и значила всё.
— Разбирали дело, — сказала я. — Я накосячила. Он объяснял, как надо.
— Сорок минут, — сказал Оуэн. — При закрытых жалюзи.
Кофе перелился через край стакана. Я не заметила, как передержала.
— Ой, — сказала я, отдёргивая руку.