Страница 17 из 70
— Вы играли против банка, — сказал он. — Вашего работодателя. В пользу его контрагента. На записи. Любой, кто откроет эту расшифровку, сделает вывод, что сотрудник особых активов учит должников, как выторговать у нас условия получше. Вы понимаете, чем это пахнет? Не для банка. Для вас лично.
— Мне всё равно.
— Вам не всё равно. — Он положил распечатку на стол, ровно, край к краю. — У вас аренда в Астории, которую вы тянете впритык. У вас мать, которой вы помогаете. У вас эта работа, за которую вы держитесь обеими руками, потому что она платит вдвое больше прежней. Вам очень даже не всё равно. Вы просто из тех, кто сначала жалеет чужого человека, а потом вспоминает про себя.
Я задохнулась от того, как точно и холодно он меня разложил.
— Откуда вы...
— Я читаю все дела, — сказал он. — В том числе ваше.
— Это подло.
— Это моя работа.
Я стояла, и внутри у меня всё кипело — от того, что он прав, от того, что он копался в моём деле, от того, что он свёл всё, что во мне есть живого, к строчкам в анкете.
— Пусть подло, — сказала я, и голос у меня задрожал, но я не остановилась. — Пусть я потеряю работу. Но я не могла иначе. Вы не слышали его голос. Вы там сидите со своими расшифровками и видите строчки, «контрагент», «позиция», «обеспечение», — а я слышала живого человека, у которого за спиной шипел пар, и который сказал «я на телефоне с банком» так гордо, будто это честь. Восемнадцать лет он платил вам вовремя. Восемнадцать. А когда у него случилась беда, вы четырнадцать раз ответили ему штампом. Штампом! И вы хотите, чтобы я добавила пятнадцатый?
Он молчал.
— Так вот нет, — сказала я. — Я сказала ему нанять юриста. И скажу снова. Может, это невыгодно банку. Но это правильно. И если за то, чтобы быть человеком, здесь увольняют, — увольняйте.
Тишина.
Он смотрел на меня долго, и я не могла прочитать этот взгляд, — в нём было раздражение, и злость, и что-то ещё, что-то тёмное и горячее, от чего у меня по коже пошли мурашки, хотя в кабинете было тепло. Он смотрел на меня так, как смотрят не на провинившуюся сотрудницу. Он смотрел на меня так, будто я — самое непонятное и самое притягательное, что попадалось ему за долгое, долгое время.
— Вот в этом вся проблема, — сказал он тихо, почти себе.
— В чём?
— В том, что вы правы. И в том, что так нельзя.
Он обошёл вокруг, оказавшись между мной и дверью.
— Встаньте, — сказал он.
Я встала.
Не потому что решила — потому что он сказал, и тело послушалось раньше головы. Он тоже поднялся, обошёл стол, и подошёл к двери, и я услышала, как повернулся замок, а потом он нажал кнопку на стене, и жалюзи поехали вниз, отрезая нас от зала, планка за планкой, и в кабинете стало тише и темнее, только свет из окна за его спиной.
Сердце у меня колотилось где-то в горле.
— То, что вы сделали, — сказал он, подходя, — называется нарушением. Серьёзным. За такое увольняют.
— Тогда увольняйте.
— Я не хочу вас увольнять.
Он остановился передо мной, близко. Слишком близко для разговора о нарушениях. Я чувствовала тепло, идущее от него, и запах, и то, как он смотрит на меня сверху вниз, — и в этом взгляде не было ничего от начальника, распекающего сотрудника.
— Я хочу, — сказал он тихо, — чтобы вы запомнили. Раз навсегда. Что бывает, когда вы даёте слабину.
— Я не давала слаб...
— Дали. — Он поднял руку и убрал прядь волос с моего лица, заправил за ухо, медленно, и от этого простого движения у меня перехватило дыхание. — Вы пожалели человека. Это слабость. Здесь за неё платят.
— И как вы... — голос не слушался, — как вы собираетесь меня наказывать? Выговор?
— Нет.
Его рука спустилась с моего виска — по щеке, по шее, к ключице, — и легла мне на горло. Не сжимая. Просто легла, тёплой ладонью, большой палец сбоку, и я почувствовала, как под его пальцами колотится мой собственный пульс, быстро, часто, выдавая меня с головой.
— Вчерашнего не было, — напомнила я шёпотом. Последняя попытка. — Вы сами сказали.
— Не было, — согласился он. — И этого не будет.
И его вторая рука легла мне на бедро.
Он развернул меня — спиной к себе, лицом к столу, — и положил ладонь мне между лопаток, и наклонил, несильно, так что мне пришлось опереться руками на столешницу. Я стояла, согнувшись над его столом, и он стоял вплотную сзади, и я чувствовала его всего вдоль спины.
— Что вы делаете, — выдохнула я.
— Учу вас.
Его рука прошла по моему бедру вниз, к краю юбки, и медленно потянула ткань вверх. Я должна была остановить его. Я знала, что должна, — голова кричала мне это, — но тело моё уже плавилось, уже подавалось, и когда его ладонь легла на голую кожу бедра, я услышала собственный вздох, и он был совсем не про «остановитесь».
Он не спешил.
Вот что было невыносимо — он никуда не спешил. Он вёл ладонь по внутренней стороне бедра, вверх, туда, где кожа тоньше всего, и там останавливался, и вёл обратно вниз, и снова вверх, чуть выше, и с каждым разом я всё сильнее подавалась назад, к нему, сама, не в силах удержаться, и с каждым разом мне всё меньше хотелось, чтобы это кончалось.
— Скажите «нет», — сказал он мне на ухо. — И я перестану. Прямо сейчас.
Я молчала.
— Одно слово, Хартли. Скажите его.
Я не сказала.
Я стояла, согнувшись над его столом, с задранной юбкой, с его дыханием у своего уха, и знала, что стоит мне произнести одно короткое слово — и всё закончится, он отпустит, я уйду. И я не произносила его. Я вцепилась в край стола и молчала, и это молчание было громче любого «да».
— Вот, — сказал он тихо, с чем-то похожим на удовлетворение. — Вот и вся ваша твёрдость.
Его пальцы скользнули между моих ног — поверх белья, — и я дёрнулась и застонала, и он замер.
— Мокрая, — сказал он.
И в его голосе не было ни насмешки, ни холода. Он сказал это тихо, глухо, севшим голосом — как человек, которого то, что он нашёл под своей рукой, самого лишает опоры. Он это обнаружил, и это его достало, и я услышала, как у него сбилось дыхание, и как он на секунду прижался ко мне сзади всем телом, будто не смог удержаться, — и я почувствовала, как он твёрд, и от одного этого у меня потемнело в глазах.
Он отодвинул тонкую ткань в сторону.
И коснулся меня — там, где я вся горела, — и повёл пальцем, медленно, точно, и сразу нашёл то место, от которого у меня подкосились ноги, будто знал заранее каждое моё движение.
Я осела на локти.
Голова у меня работала.