Милашка для директора

Не упала — почти. Он оказался рядом раньше, чем я поняла, как он успел обойти машину, и поймал меня, и поставил, и вздохнул — я услышала этот вздох, короткий, сквозь зубы, вздох человека, который спрашивает себя, за что ему это.

— Ключи, — сказал он.

Я долго искала ключи в сумке. Он ждал. Снег падал на его тёмные волосы и не таял сразу, и я смотрела, как он падает, вместо того чтобы искать ключи, и он сказал «Хартли, ключи», и я нашла их.

Лестница была та самая, обледенелая.

Он поднимался первым, на ступеньку впереди, спиной вперёд, держа меня за обе руки, как держат ребёнка, который учится ходить, и я поднималась за ним, глядя под ноги, и на пятой ступеньке поскользнулась, и он поймал меня за талию, и на секунду я оказалась прижата к нему, всем телом, лицом в его пальто, вдыхая холод и кедр, и его руки были у меня на спине, и мы оба замерли.

Мы оба замерли.

Это длилось, наверное, секунду. Может, две. Я стояла, прижавшись к нему, пьяная, в снегу, на обледенелой лестнице, и чувствовала под пальто его грудь, и то, как он дышит, и что дышит он не совсем ровно, — и он не отстранил меня сразу. Он держал меня за талию, и его подбородок был где-то у моей макушки, и на одно короткое, тёплое, невозможное мгновение мне показалось, что он наклонил голову. Что он вдохнул запах моих волос.

Потом он поставил меня прямо.

— Ещё две ступеньки, — сказал он, и голос у него был ниже, чем раньше.

Мы поднялись.

На верхней ступеньке я остановилась отдышаться, держась за перила, и он стоял рядом, на ступеньку ниже, отчего мы оказались одного роста, лицом к лицу, и снег падал между нами и на нас, и на его ресницы — те самые, — и я смотрела на него в упор, пьяная и осмелевшая, и он смотрел на меня.

— У меня правда красивое лицо сейчас, — сообщила я. — Я в баре в зеркале видела. Когда выпью, я красивая.

— Вы красивая не когда выпьете, — сказал он.

Он сказал это раньше, чем успел решить, говорить ли, — я это поняла по тому, как он тут же отвёл взгляд и сжал челюсть, будто злился на себя. И отступил на ступеньку вниз, увеличивая расстояние, которое сам же секунду назад сократил.

— Дверь, — сказал он. — Открывайте.

У двери я долго не могла попасть ключом в замок.

Он забрал у меня ключи — молча, без раздражения — и открыл сам, и толкнул дверь, и в прихожей зажёгся свет, жёлтый и домашний, и я увидела свою вешалку, свои туфли у стены, свою жизнь, маленькую и тёплую, и мне стало ужасно хорошо, что я дома.

— Заходите, — сказала я. — Хотите чаю? У меня есть чай. И печенье. Я пеку.

— Нет.

— Ну кофе? У меня плохой кофе, но…

— Хартли. — Он стоял на пороге, не переступая его, одной рукой держась за косяк. — Зайдите в квартиру. Выпейте воды, большой стакан. Поставьте рядом с кроватью ещё один. Лягте на бок. Утром выпейте обезболивающее до того, как встанете.

Я смотрела на него.

— Вы прямо всё знаете, — сказала я.

— Я знаю, как это бывает.

— Вы тоже так напивались?

Что-то мелькнуло на его лице.

— Давно, — сказал он.

Я стояла в своей прихожей, держась за стену, и смотрела на этого грозного застёгнутого человека, которого боится весь этаж, который стоял на пороге моей крошечной квартиры в Астории, в снегу на плечах, и говорил мне, как пережить утро, — и что-то у меня в груди сделалось большое и тёплое и глупое, и если бы я была чуть трезвее, я бы испугалась, насколько тёплое.

— Спасибо, — сказала я. — Правда. Вы хороший.

— Идите спать.

— Спокойной ночи, мистер Кейн.

Он посмотрел на меня ещё секунду.

— Спокойной ночи, Лира, — сказал он.

И я не сразу поняла, что он впервые назвал меня по имени.

Он ушёл. Я слышала, как он спускается по лестнице — осторожно, потому что лёд, — и как внизу хлопнула дверь машины, и как машина отъехала. А я стояла в прихожей, в пальто, которое он застегнул, и улыбалась стене, как дурочка.

Потом меня стошнило, ровно через двадцать минут, как он и обещал.

Утро было адом.

Он был прав про всё — и про воду, которую я, конечно, не выпила, и про обезболивающее, которого у меня не было, и про то, что будет плохо. Я лежала в кровати в десять утра субботы, и голова была чужая, тяжёлая и звенящая, и во рту был вкус розовых коктейлей, к которым я теперь испытывала личную ненависть, и постепенно, кусок за куском, ко мне возвращался вчерашний вечер.

Бар. Ник. Три бокала. Или четыре. Обрывки.

Я потянулась за телефоном — проверить, не написала ли я кому-нибудь ночью чего-нибудь непоправимого, потому что за мной такое водится. Написала. Маме, в час двадцать: «мам я тебя очень люблю ты лучшая мама на свете». Донне из Джерси, в час двадцать пять: «доооонна я скучаю приезжай». И — сердце ухнуло — в рабочем мессенджере был открыт диалог с Кейном, пустой, слава богу пустой, но открытый, а значит, ночью я его открывала и что-то хотела написать, и одному богу известно, что меня остановило.

Я отшвырнула телефон в одеяло, как горячее.

«У вас красивые ресницы».

Я села в кровати и застонала вслух, в пустую комнату, от стыда.

Я сказала ему про ресницы. Я сказала директору, что у него красивые ресницы. Я цеплялась за его рукав, я хихикала, я объясняла ему, что диван высокий, я звала его пить плохой кофе.

И — я замерла — он назвал меня по имени.

«Спокойной ночи, Лира».

Я сидела в кровати, обхватив руками колени, с чужой звенящей головой, и заново переживала каждую секунду, и мне было мучительно стыдно, и одновременно — под стыдом, глубоко, — было что-то ещё. Что-то тёплое и цепкое, что вспоминало не бар, а лестницу. Секунду на пятой ступеньке, когда я прижалась к нему, и он не отстранился, и наклонил голову.

Я потрогала это воспоминание осторожно, как трогают синяк.

И тут же убрала руку. Нет. Нет-нет-нет. Это алкоголь. Это благодарность. Это он начальник, он отвёз пьяную сотрудницу домой, чтобы она не опозорила отдел, вот и всё, и никаких лестниц, и никаких ресниц, и в понедельник я буду вести себя так, будто ничего не было, и он тоже, потому что он застёгнутый человек, который читает все дела и не пьёт кофе.

Так я решила в субботу.

В понедельник всё пошло не так.

В понедельник он поймал меня в коридоре у лифтов.

Не специально — так это выглядело. Я шла с кухни с чашкой, он шёл к лифтам с папкой, и мы столкнулись у поворота, и я чуть не расплескала чай, и сказала «ой, извините», автоматически, как говорю всегда.

— Как самочувствие, — сказал он.