Страница 17 из 87
Глава 8 Второе Баку
Байбакова он вызвал к ночи, и тот приехал быстро, как приезжают люди, привыкшие, что вызов к этому человеку означает либо беду, либо работу, а чаще и то и другое разом.
Волков Сталин давно знал эту особую человеческую породу, к которой принадлежал Байбаков, — нефтяников, людей чёрного, жирного, пахнущего земными недрами ремесла, не похожих ни на военных, ни на партийных, ни на кабинетных наркомов. Байбаков был молод, ему не сравнялось и тридцати трёх, но молодость эта была обманчива, потому что за плечами у него лежало то, от чего люди старятся не по годам. В сорок втором, в самую чёрную пору, когда никто ещё не знал, куда качнётся война и докуда достанет враг, этому человеку легла на стол бумага, страшнее которой у него в жизни не было: приказ на случай крайности — уничтожить бакинские промыслы, те самые, на которых он вырос, глушить скважины, заливать бетоном устья, своими руками убить нефть, чтобы она не досталась никому. Приказа этого он тогда не исполнил, война отвернула, покатилась в другую сторону, и промыслы уцелели. Но целый месяц он прожил с этой бумагой в кармане, месяц прощался с делом всей жизни, месяц держал спичку над тем, что было ему дороже собственной крови. И хоть спичку так и не поднёс, а с той поры в глазах у него поселилось что-то, чего не было раньше, тихий несмываемый след человека, однажды заглянувшего в самый край.
Вот его-то он и позвал сегодня, потому что дело было как раз про нефть, а про нефть в стране по-настоящему не знал никто, кроме него.
— Садись, Николай Константинович, — сказал Волков. — Разговор будет не короткий.
Байбаков сел, положил на колени папку, которую привёз на всякий случай, зная привычку хозяина спрашивать цифры внезапно и без пощады. Волков заметил эту папку и усмехнулся про себя. Цифры сегодня были не нужны. Сегодня нужно было другое, то, чего в папке не бывает.
— Скажи мне, как у нас с нефтью. Только не бодрись, не докладывай, а скажи как есть. Хватает?
Байбаков помолчал, взвешивая, и ответил честно, и эта честность Волкову понравилась.
— Хватает впритык, товарищ Сталин. Фронт снабжаем, промышленность тянем, но запаса нет. Живём с колёс. Баку восстановили, Второй Баку в Поволжье помаленьку раскачиваем, но всё это тонкой струйкой, каждая тонна на счету. Случись что с Кавказом опять, и я не поручусь.
— А что может случиться с Кавказом?
— Всё что угодно, — сказал Байбаков глухо. — Один раз уже висело на волоске, чуть спичку не поднесли. Пока пронесло, а всё одно неспокойно. Нефть-то наша вся на юге, в одном углу, у самой границы, у самого моря. Дурное это дело, товарищ Сталин, держать всё богатство страны в одном кулаке, да ещё у самого края. Сегодня враг не дотянулся, а завтра? А послезавтра? Один снаряд, одна беда, и вся страна без горючего. Не любо мне это, а деться некуда, где нефть родилась, там и берём.
Вот, подумал Волков. Он сам подвёл к тому, что мне нужно. Умный человек, сам чует болезнь, только средства от неё не знает, а средство у меня есть, лежит наготове, жжёт язык.
— Значит, нефть надо иметь не в углу, а в середине, — сказал он медленно. — Подальше от границ, поглубже в стране, куда никакой немец не дотянется. Так?
— Так-то оно так, — Байбаков развёл руками, и в жесте этом была вся его нефтяницкая досада. — Да где ж её взять, в середине-то. Бьём в Поволжье, бьём в Башкирии. Только нефть там как норовистая баба: сверху сидит, неглубоко, ткнёшь — она и есть, а копнёшь всерьёз, обопрёшься на неё, а она уж и выдохлась, пласт пустой. Побалует и бросит. Большой нефти, чтоб на всю страну, чтоб не оглядываться, там нет. Нет её там, товарищ Сталин, я бы рад соврать, да не стану.
И вот тут Волков подошёл к самому краю. К той черте, за которой начиналось невозможное, необъяснимое, то, что он держал в памяти из жизни, которой ещё не было. В голове у него лежало одно название, одна глубина, и всё это надо было сейчас передать Байбакову так, чтобы тот принял его не за бред и не за чудо, а за приказ, подкреплённый той верой в сталинское чутьё, на которой держалась половина его власти.
— А если глубже? — спросил он тихо.
Байбаков поднял на него глаза.
— Как глубже?
— А так. Вы всё поверху скребёте, берёте что помоложе да что поближе, из карбона. А ты возьми да пройди насквозь, до самого девона. До тех пластов, что легли, когда и человека на земле не было, там, на полутора тысячах метров, а то и глубже. Пробовал кто?
Байбаков замер. Волков видел, как в нём что-то дрогнуло, как задело его этим словом, потому что слово это в наркомате уже витало, о нём спорили, в него не верили, и вот теперь его произносил сам хозяин, произносил так, будто знал наверное.
— Про девон разговоры идут, товарищ Сталин, — Байбаков отвечал осторожно, с той оглядкой, с какой человек боится спугнуть слишком большую надежду. — Я и сам об нём думаю, ночей не сплю. Этими вот днями приказ подписал по геологам, велел свести всё, что есть, по глубоким горизонтам, по востоку. Есть головы, что верят в девон крепко. Губкин, покойник, царствие ему, всю жизнь твердил: там, внизу, лежит море. Да только веры мало, а доказательства нет. Бурить в девон, товарищ Сталин, это ж не колодец во дворе выкопать. Это дорого, это глубоко, это долго, а война за глотку держит, не пускает. Скажут мне: угробил ты, Байбаков, станки и месяцы, а нефти как не было, так и нет. И крыть будет нечем.
— А ты как считаешь?
Байбаков помолчал. Он был честный человек и не стал прятаться за чужие мнения.
— Я считаю, что попробовать надо. Но боюсь. Оступимся, потратим силы впустую, а мне за это отвечать.
— Не оступишься, — сказал Волков, и сказал это так, что Байбаков вскинул голову. — Слушай меня, Николай Константинович. Есть на юго-востоке Татарии место. Тамошнюю нефть, что помельче, знают давно, ещё до войны ковыряли, брали помаленьку с верхних пластов, да и махнули рукой, невелика показалась. Так вот, ты на верхних не останавливайся и рукой не маши. Иди к деревне Ромашкино и бей вглубь, до самого девона, не жалей ни станков, ни времени. Там, под низом, под всем тем, что уже перекопали и забросили, лежит нефть, какой эта страна ещё не видела. Не промысел, а целое море. Второе Баку, и не чета первому. Его хватит, чтобы поить страну сто лет.