Страница 45 из 73
Глава 31.
Стояла у подъезда. Хотелось немного подышать, успокоиться. Ветер трепал волосы, холод пробирался под куртку, но мне было жарко. Я смотрела на дорогу, на каждую проезжающую машину, и внутри всё сжималось от ожидания.
«Что я делаю? — думала я. — Зачем я ему позвонила? Сейчас приедет, будет смотреть на меня этим своим тяжёлым взглядом, а я буду краснеть как школьница. Идиотка. Какая же я идиотка. Разводилась, потом дралась с сестрой, теперь звоню чужому мужику и требую, чтобы он решал мои проблемы. Когда это я стала такой?»
Через десять минут во двор въехал огромный чёрный внедорожник. Я узнала его сразу — такой же основательный, тяжёлый, как сам хозяин. Двигатель заурчал и стих. Дверца открылась.
Андрей вышел из машины.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке, расстёгнутой на груди. Он двигался тяжело, уверенно, как будто земля под его ногами принадлежала ему по праву. Короткая стрижка, жёсткая челюсть, глубоко посаженные глаза — сейчас они были настороженными, почти злыми. Каждый его шаг отдавался у меня где-то внутри.
Он подошёл ближе, и я почувствовала запах — мужской, терпкий, с нотками кожи, табака и морозного воздуха. И чего-то ещё, что заставило меня втянуть носом воздух и тут же себя одёрнуть.
Боже. О чём я вообще думаю?
— Рассказывайте, — сказал он, остановившись напротив.
Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела. Мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо — такой он был высокий. И от этого близкого, тяжёлого взгляда у меня перехватило дыхание.
— Заведующая… — начала я и запнулась. Голос дрожал. Я сглотнула, выдохнула. — Она сказала, что вы забрали заявление. Что вы против нас. Что я всё выдумала. Что так никто не делает. Вши, глисты… — я засмеялась нервно, и смех получился истеричным. — Представляете, она вшей приплела?
— Ничего себе, — он покачал головой. — Клиника.
— Я ей про закон, а она мне про глисты, — я чувствовала, как внутри на саму себя поднимается злость, на эту непонятно откуда взявшуюся косноязычность, на это смущение. Я сдерживалась из последних сил. — Я не знаю, что делать. У меня нет сил. Я учусь каждую ночь, я пытаюсь сдать аккредитацию, я одна с ребёнком, а она… она…
Я замолчала. Не договорила.
Андрей смотрел на меня долго, изучающе. Я чувствовала на себе этот взгляд — тяжёлый, внимательный, как будто он видел меня насквозь. Как будто заглядывал в самую душу. Я покраснела. Щёки стали горячими, и я ненавидела себя за это. Стояла перед ним — растрёпанная, красная, с глазами на мокром месте.
И чего добилась? Только того, что выгляжу как истеричка.
Хотела уже развернуться и уйти. Как вдруг он взял меня чуть выше локтя:
— Поехали, — сказал он наконец.
— Куда? — не поняла я.
— В садик. На месте разберёмся. Мне место положено вне очереди — ветеран боевых действий, льгота. Я не против делить. Но чтобы из-за этого ваш ребёнок страдал — неправильно.
Он сказал это так просто, как будто речь шла о чём-то обыденном. «Разберемся». У меня что-то дрогнуло внутри. Хотя я ему почему-то сразу поверила.
— Но заведующая сказала…
— Заведующая много чего говорит, — перебил он. — Посмотрим, что она скажет в глаза.
Он открыл передо мной дверцу машины. Я замешкалась на секунду — не хотелось садиться, не хотелось быть обязанной, не хотелось чувствовать этот запах снова. Но он стоял, ждал, и я сдалась.
Я села.
В салоне пахло кожей, чистотой, мятной жвачкой и — им. Тем самым запахом, от которого у меня закружилась голова и пересохло в горле. Я старалась дышать ртом, но всё равно чувствовала.
— Пристегнитесь, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида. Наши глаза встретились на секунду — в отражении. Я отвела взгляд. Покраснела ещё сильнее.
«Ты что, подросток? — мысленно отругала я себя. — Соберись, Полина! Он просто человек, который делает доброе дело. Не более. Ему вообще на тебя плевать».
Я пристегнулась. Молча. Потому что спорить не было сил, да и не хотелось спорить. Хотелось просто, чтобы кто-то взял всё на себя. Все проблемы, которые копились как снежный ком. Хотя бы на час.
Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно, на мелькающие дома, деревья, людей. Он смотрел на дорогу, переключал передачи, иногда поворачивал руль. Я краем глаза видела его профиль — жёсткий, с прямым носом и волевым подбородком. Руки — большие, сильные, спокойно лежали на руле.
В садик мы ворвались как ураган. Андрей толкнул дверь кабинета заведующей так, что та отскочила к стене. Алина Викторовна подпрыгнула на стуле, выронила ручку, лицо её стало сначала белым, потом красным.
— Что происходит?! — заверещала она, вжимаясь в кресло. — Вы не имеете права! Это государственное учреждение!
— А вы нам расскажите про наши права. Мы послушаем, — рявкнул Андрей, нависая над её столом. — Я ветеран боевых действий. А вот вы почему так нагло обманываете? Почему сказали этой женщине, что я забрал заявление?
— Я не… я не говорила… — она залепетала, забегала глазами по сторонам.
— Говорили! — я шагнула вперёд, чувствуя, как во мне закипает та самая злость, которую я сдерживала весь день. — Вы сказали, что он против, что он не хочет уступать место! Вы сказали про вшей и глисты! Вы меня унизили!
— Я не… это невозможно… Вы неправильно поняли! — заведующая заметалась взглядом по стенам, по потолку, по нашим лицам. Пальцы её дрожали, она комкала носовой платок, лежавший на столе. — Так никто не делает! Что за ерунду вы придумали — место делить! — возразила она, и голос её сорвался на визг. — Это не коммуналка! Я буду жаловаться! У меня есть связи! Я позвоню куда надо!
— А я пойду в отдел образования, — сказала я тихо, но твёрдо. Голос не дрожал. Я смотрела ей прямо в глаза. — И в прокуратуру. И в департамент. И буду выяснять, почему вы не предоставляете мне место, которое положено по закону. И почему вы обманываете родителей. У меня есть свидетель, — я кивнула на Андрея. — И есть запись разговора.
Записи не было. Я блефовала. Но она-то этого не знала.
Алина Викторовна побелела ещё сильнее. Губы её задрожали.
— Неделю, — выдохнула она. — Дайте мне неделю. Я всё улажу. Я найду место.
— Три дня, — сказал Андрей. Голос спокойный, железный. — Потому что мы устали ждать. Потому что её ребёнок — живой человек, а не цифра в отчёте.
— Три дня, — прошептала заведующая, и в её голосе вдруг появилась усталость, смирение.
— Договорились, — кивнул он и вышел из кабинета.
Я — за ним.