Ватажник

Молодой. Не старше меня, а может, и моложе. Высокий, крепкий, широкоплечий — под стать тем, которых я в церкви давеча видел. Лицо загорелое с аккуратной тёмной бородкой, из-под дорожной шапки выбивались чёрные кудри… Глаза тёмные, живые. Бабы таких любят, мелькнуло у меня в голове. За плечом у церковника висел штуцер, что несколько выбивалось из общего образа.

— Позвольте представиться, — сказал всадник. Голос у него был глубокий, звучный, хорошо поставленный. — Отец Спиридон. Приписан к приходу Малого Днища, как новый священник.

Я подавил вздох. Ну, разумеется. Евстахий сдержал слово. Обещал священника — и вот, пожалуйста. Оперативно, ничего не скажешь. Вот же…

Я посмотрел на Спиридона внимательнее. Внешность, чёрт бы его побрал, такая, что бабы деревенские на исповедь в очередь выстроятся. Явка на службы будет стопроцентная.

Вот только почему-то мне казалось, что отец Спиридон больше похож на брата-инквизитора, чем на батюшку из сельского прихода. Совпадение? Хотелось бы надеяться…

— А чего это ты, отец Спиридон, с ружьём? — спросил я, кивнув на штуцер. — Разве церковникам положено оружие в руки брать?

— Времена нынче неспокойные, Александр Алексеевич, — Спиридон улыбнулся, и улыбка у него была хорошая, открытая, без евстахиевской хитрецы. — Злые силы добро ежедневно на крепость пробуют. А добро, как известно, должно быть с кулаками.

— Угу, — буркнул я, разворачивая Буяна к дороге. — Убьём всех злых людей, сожжём их деревни и заберём их женщин. Потому что мы добрые, и не оставим же их голодать на пепелище…

— Простите, не расслышал? — Спиридон наклонил голову.

— Говорю — занимай место в обозе, божий воин, и поехали, — я натянул поводья. — И так уже задержались.

Спиридон кивнул, тронул коня и встроился в колонну. Я посмотрел на обоз, вздохнул и двинул Буяна вперёд.

Малое Днище прирастало не только людьми, но и, судя по всему, неприятностями.

Впрочем, когда было иначе?

Дорога до Малого Днища оказалась длинной.

На добром коне, никого не дожидаясь, я добрался бы до деревни часов за пять. Во главе гружёного обоза с бабами, детьми, стариками и хромающей на левую переднюю ногу кобылой дело обстояло несколько иначе.

Сначала у одной из лошадей отлетела подкова. Пришлось останавливаться. Я уже приготовился к долгому ожиданию, но не успел даже спешиться, как из толпы вышел коренастый мужик, молча достал из-за пояса клещи, из телеги вытащил подковный набор, и через четверть часа кобыла была подкована так, будто побывала у кузнеца.

Мужик похлопал её по крупу, убрал инструмент и вернулся к своим, не сказав ни слова. Кузнец, что ли? Хорошо. Будет Кузьме подспорье. Уже не зря съездил. Один умелый кузнец рублей на триста тянет. И не ассигнациями…

Потом отвалилось колесо у телеги. Ось скрипнула, телега просела, мешки поехали набок, баба на козлах взвизгнула. Но не успел я выругаться, как к телеге со всех сторон набежали мужики. Молча, без команды, без суеты, подхватили телегу, подставили чурку, насадили колесо обратно, зафиксировали, подбили — и уже через десять минут мы снова ехали.

Ну что ж. Похоже, мужики мне достались не совсем пропащие. Это радовало.

Пока чинили колесо, Петри отозвал меня в сторону и молча протянул охотничий бурдючок. Я сделал глоток и почувствовал, как во мне разливается благоговение.

Пиво. Холодное, свежее. То самое, нахваленное Сабуровым из «Шелони», надо полагать. Откуда оно взялось у Петри, ни одной ночи не ночевавшего в своей комнате, полагаю, спрашивать не нужно было. Я глотнул ещё — и реальность заиграла новыми красками. Голова по-прежнему гудела, но теперь с этим уже можно было мириться.

— Спасибо, — сказал я, возвращая бурдючок.

Петри кивнул и убрал бурдюк в сумку. Мужики к тому моменту поставили телегу на ход, и наша процессия снова двинулась в путь.

К вечеру обоз вытянулся по лесной дороге длинной неровной змеёй. Смеркалось. Лес стоял по обе стороны, тёмный и тихий, и тишина эта мне не нравилась. Не было слышно птиц, не трещали ветки, не шуршала листва. Не трещали ветки, не шуршала листва. Неприятная тишина, зловещая.

Скрипели старые колёса головной телеги. Кобыла шлёпала копытами по грязи. Уставший дед на козлах курил трубку и сосредоточенно думал о чём-то. Надо полагать, о ночлеге. Периодически он наклонялся вперёд и что-то шептал лошади. Я прислушался и смог разобрать только «быстрей в село вези, родимая».

Внезапно кобыла всхрапнула и встала. Резко, намертво, так что дед чуть не полетел с козел, выронив трубку. В хвосте обоза заржала лошадь, к ней присоединилась ещё одна. Потом послышался пронзительный женский крик, и тут же кто-то заорал:

— Волки!

Я рванул двустволку из-за спины, и в тот же миг из чащи, из черноты между деревьями, прямо перед мордой кобылы вымахнул волк — огромный, матёрый, с оскаленной пастью.

Я вскинул ружьё и выстрелил.

Отдача ударила в плечо, грохот хлестнул по ушам. Пуля вошла в грудь — я видел, как зверя дёрнуло, как шерсть на груди взрыло тёмным. Такой выстрел должен был уложить любого волка на месте…

Но этот лишь оскалился и прыгнул снова.

Мертвяцкий волк. Курва!

Палец сам перешёл на второй спуск — и вот тут я мысленно сказал спасибо и Брюхову, и Сабурову, и всем святым разом. Второй ствол грохнул без паузы, и волк, получивший, на этот раз заряд свинца, куда следовало, в голову, кувыркнулся и упал в грязь у самых ног кобылы. Та шарахнулась, дед схватился за вожжи, удерживая животное.

Я развернул Буяна и рванул назад.

Обоз — длинный, растянутый по дороге — должен был превратиться в хаос. Должны были быть крики, паника, разбегающиеся бабы, мужики, бросающие всё и лезущие в лес. Так было бы нормально, и именно это я ожидал увидеть.

Вот только вместо этого я увидел другое.

Покуда я справлялся с первым волком, мужики развернули телеги, составив их в квадрат — так, что получилось не идеально, кривое, но — полноценное каре. Борт к борту, дышло к дышлу, перегородив дорогу от обочины до обочины. Внутри — лошади, бабы, дети. На телегах и вокруг них — мужики, похватавшие импровизированное оружие.

Ещё один волк выскочил из чащи и прыгнул прямо на телегу через борт. Вот только его там уже ждали. Один из мужиков принял его на вилы прямо в воздухе. Зубья вошли в грудь, мужик крякнул, провернул, тварь перевернулась в воздухе, как сноп сена, и грохнулась на дно телеги, пришпиленная к доскам.