Ватажник

Глава 10

К прогулке я подошёл основательно.

Штуцер за спину, Лепажи — в кобуры, терцероль — в жилетный карман, саблю — на пояс. А в свой видавший виды солдатский ранец я собрал перекусить и флягу с водой. Неизвестно, сколько я бродить буду, и было бы глупостью идти совсем налегке. По карманам я рассовал патроны, на голову надел дорожную шляпу и отправился в путь.

Идти я решил один. Некоторое время размышлял, не стоит ли взять с собой Петри или Григория, но, подумав, решил, что нет. Если придётся схлестнуться с какой-то нежитью, мне будет проще, если рядом не окажется свидетелей — тогда я смогу использовать не только оружие, но и Дар. И присутствовать при этом посторонним не стоит — и так вон сколько слухов ходит.

Если наткнусь на что-то, с чем не смогу справиться сам, тогда уже вернусь за подкреплением. А пока сам прогуляюсь. Проветрюсь да голову от мыслей дурных прочищу.

Прежде чем идти к ручью, я сделал круг и выкопал камень у варницы. Поколебался, глядя на зелёный кругляш на ладони, а потом надел на шею. Орду-то мы положили, это верно, но лес от этого безопаснее не стал.

Лучше учуять нежить загодя, чем потом объяснять Настасье, как так вышло, что мертвяцкую порчу нужно выводить теперь уже и из барина. Это в лучшем случае. Так-то тут такая дрянь может водиться, что после укуса и выводить уже ничего не придётся — потому что тот укус тебя надвое переломит.

Камень отозвался радостным узнаванием, словно ему было скучно и одиноко лежать в яме, и согрел грудь приятным теплом, как бы говоря «вот видишь, хозяин, со мной хорошо, а ты меня бросил».

Я скривился, будто сожрал лимон, и отправился к ручью.

Идти вдоль ручья было непросто. Берег зарос осокой и ольхой, протискиваться приходилось бочком, следя, чтобы ветки не цеплялись за ремни снаряжения. Самого ручья толком не было видно — только просвет в зарослях намекал, что где-то под спутанными кустами когда-то текла вода.

Дно в тех местах, куда мне удалось заглянуть, покрывал сырой ил. Кое-где в ямках блестели лужицы — маслянистые, с зеленоватым отливом. Значит, вода сюда доходила, просачивалась, но что-то её определённо держало выше по течению.

Что ж, постараемся выяснить, что ей мешает.

Я продирался вдоль берега, отводя ветки и выбирая, куда поставить ногу, чтобы не угодить в очередную промоину. Птицы орали над головой, солнце грело спину, и всё это было бы даже приятно, кабы не осока, норовившая полоснуть по руке при каждом движении.

Лес при этом понемногу расступался, деревья редели, и ручей из тощей канавки постепенно превращался в нечто более серьёзное — русло расширялось, берега становились круче, и на дне уже угадывалось направление, в котором когда-то шла вода.

Та самая речушка, что огибала деревню и кормила мельницу. Только от речушки осталось теперь одно лишь русло — широкое, пустое, с сухими комьями глины по краям. Когда-то здесь, судя по берегам, было достаточно глубоко — а сейчас я мог бы пройти по дну в домашних туфлях, не замочив ног.

Ну, почти. Под сапогами становилось всё сырее: сначала хлюпало, потом стало откровенно чавкать. Ещё через четверть часа я услышал воду.

Не журчание — скорее глухой мерный плеск. Звук слышался за поворотом русла, за густым кустарником, и я раздвинул ветки, протиснулся на небольшую прогалину — и остановился.

Вот, значит, куда делась вода. Что ж, примерно о чём-то таком я и думал, когда отправлялся на разведку.

Бобры.

Поперёк русла от берега до берега громоздилось сооружение, при виде которого я, надо признаться, даже в затылке почесал.

Мне доводилось видеть бобровые плотины. Тамошние бобры знали своё дело: брёвна были подогнаны плотно, замазаны глиной с толком, ветки уложены аккуратно — те сооружения выглядели так, будто их возводили несколько поколений работящих зверьков, и по своей тщательности могли бы поспорить с некоторыми крестьянскими срубами.

Здесь же плотина выглядела сильно иначе.

Брёвна лежали вповалку, кое-как, безо всякого порядка. Некоторые торчали под таким углом, что непонятно было, как вообще держатся: казалось, ткни пальцем — и всё рухнет. Сверху — слой ила, смазанный неровно, потёкший, местами смытый дождями. Ветки были набросаны как попало, без малейшего смысла, будто строители были не то пьяны, не то слепы, не то и вовсе не понимали, что делают.

Но плотина работала. Как бы криво ни были сложены брёвна, воде этого хватило — она разлилась по низине позади запруды мутным бурым разливом, и до мельницы, стало быть, не доходило ни капли. Вот и весь секрет пересохшего ручья.

Довершал картину труп.

Человеческий — вернее, то, что от него осталось. Лежал прямо поверх плотины, поперёк брёвен, как последняя щепка в кладке. Крайне несвежий, уродливый и нелепый в этом месте. Вообще замечательно. И откуда он тут взялся?

Я обошёл плотину, выбрался на берег у озерца, образованного разливом, и огляделся.

Деревья вблизи запруды были срезаны под корень. Не срублены — именно срезаны, ровными косыми плоскостями, и пеньки торчали над землёй аккуратными столбиками, сужающимися кверху, как заточенные карандаши. Стружка вокруг побурела, но не сгнила — работа свежая. Десяток деревьев, может, больше — ольха, осина, пара берёз.

Теперь сомнений быть не могло. Никакой мистики, никаких мертвяков, никакой злокозненной нежити. Обычные зверьки, которые обустраивали свою хатку. Вполне обыденное естественное явление, о котором я, в свете творящегося вокруг бардака, даже подумать не мог. Что ж, иногда самое обычное оказывается самым таинственным, а самое таинственное, наоборот — самым обыденным. И, кажется, сейчас как раз тот случай.

Значит, нужно разбирать плотину. Простите, бобры, но вам придётся переселиться.

Я подошёл ближе, присел на корточки у берега и наклонился над водой, разглядывая бобриное сооружение. Вода в озерце была чёрной, непрозрачной, покрытой ряской и мелкими пузырьками, которые время от времени всплывали откуда-то со дна. Глубина — бог весть. Может, по колено. Может, с головой. Отсюда не поймёшь. Надо бы вырубить слегу да проверить…

Внезапно ряска у края плотины пришла в движение, вода забурлила, и прямо передо мной из воды вылетела туша.

— Ах ты кур-р-рва!

Я отшатнулся, хватаясь за саблю, едва не потерял равновесие, отпрыгнул на два шага и уставился на то, что приземлилось на берег передо мной.

А приземлился передо мной бобр. Вернее, то, что когда-то им было.