Град Петра

Я подумал, что половина стоявших перед нами больна не от несчастного случая и даже не от бедности. Они были больны от отсутствия будущего. Их кормили, пока находилась мука, учили молитвам и отдавали в услужение при первом удобном случае. Самые сильные становились грузчиками и подмастерьями, самые ловкие могли прибиться к ремеслу, а остальные исчезали в тех улицах, куда приличный человек не заходил после темноты.

— Их следовало бы учить, — сказал я. — Не только читать Псалтирь. Считать, писать, работать инструментом. Одних — столярному делу, других — ткачеству, кузнечному ремеслу, аптекарскому делу. Среди пятидесяти восьми наверняка найдётся человек, способный понимать книги лучше нас обоих.

— Лучше вас — возможно, — отозвался Лебедев. — Лучше меня — не позволю.

— Тогда придётся учить хорошо.

— Кто станет учить? Нужны мастера, помещение, книги. Ремесленник не бросит мастерскую ради сирот. А если детей отдать к нему, половину он превратит в бесплатных слуг.

— Значит, платить мастеру и проверять, чему он учит.

— Из каких денег? Ещё пятьсот рублей отдадите?

— Найду человека, у которого они есть.

— И каждый год будете устраивать пожар на знатной девице?

Я усмехнулся. Лебедев задавал правильные вопросы, на которые у меня не было правильных ответов. Понадобились бы постоянное содержание, надзор, обучение, правила, наказания без побоев, работа без превращения детей в рабов. Я знал, что подобные учреждения могут существовать. Но помнить об успехах Макаренко было не то же самое, что уметь стать Макаренко.

— Здесь нужен Макаренко, — произнёс я.

— Кто этот человек?

Слово вырвалось слишком легко. Я посмотрел на Лебедева. Он терпеливо ждал фамилию благотворителя, которому можно написать сегодня же.

— Великий человек, — ответил я. — Жаль, его сейчас нет в Петербурге.

— В Москве?

— Гораздо дальше.

— Выпишите его. Шувалов даст карету.

— Боюсь, даже его карета не доедет.

Лебедев спросил, чем прославился этот недоступный человек. Я сказал, что тот умел превращать беспризорников в людей, которые отвечают не только за себя, но и друг за друга, становятся мастерами, учителями и учёными. Объяснение прозвучало торжественнее, чем следовало. Доктор оглядел двор и заметил, что Агафья Матвеевна уже делает примерно то же самое, хотя книг об этом наверняка не писала.

— Начать можно с малого, — продолжил он. — Вы составили список больных. Составьте список тех, кто умеет читать, шить, считать. Найдите среди взрослых двух терпеливых. Не академия, зато через год дети будут знать больше, чем сегодня.

— А вы только что объясняли, почему ничего не получится.

— Я объяснял, почему не получится сразу. Это разные болезни.

Мы договорились, что он будет приезжать сюда дважды в неделю, пока я не разберусь с собственными делами. Агафья Матвеевна получила новую тетрадь для температуры, ран и лекарств. Услышав о второй тетради для занятий, она схватилась за голову, но всё же назвала троих старших детей, умевших читать, и вдову дьячка, которая иногда помогала с письмом.

Этого было слишком мало для системы и достаточно для первого шага. Я записал имя вдовы рядом с расходами на лекарства. Потом вспомнил о времени.

Карета Гендрикова ждала у ворот. Собственный извозчик Шувалова получил утро без меня и, вероятно, впервые за неделю пообедал вовремя. Варвара вернулась в родительский дом накануне вечером; сегодня я обещал осмотреть её вместе с Лебедевым.

— Успеем, — сказал он, заметив мой взгляд на часах приказчика. — До дома графа недалеко.

— Прошлый извозчик тоже так думал.

Выехать сразу не удалось. Дуня потребовала показать кукле, как правильно носить повязку, Федька спросил, когда ему разрешат выйти во двор, а мальчик с пальцами спрятался, чтобы я не снял лубок. Агафья Матвеевна нашла его за мешками с мукой и передала мне за воротник.

Когда карета тронулась, дети бежали рядом до угла. В руке у Дуни болталась кукла с перевязанным животом. Лебедев смотрел в заднее окно, пока серые рубахи не исчезли за снегом.

— Всё-таки тепло, — произнёс он. — Что бы вы там ни говорили.

— Я ничего не говорил.

— Именно поэтому.

Дом Гендриковых встретил нас непривычной тишиной. После четырёх дней у Шувалова, где по коридорам постоянно носили воду, рыбу и окровавленное полотно, здесь всё выглядело так, будто болезнь обязана соблюдать придворные приличия. Лакеи ступали бесшумно, двери закрывались без стука, в воздухе пахло воском и сухими цветами.

Нас провели в светлую гостиную на втором этаже. Варвара сидела возле окна в широком платье, правую руку держала на подушке. Бледность почти прошла. Волосы были собраны высоко, чтобы не касаться основания шеи. Рядом сидела её мать, а у стены стояли две служительницы.

— Вы опоздали всего на четверть часа, — сказала Варвара. — Значит, дети здоровы?

— Значит, сегодня я научился уходить вовремя.

— Ложь, — сообщил Лебедев. — Нас выгнали, потому что мешки уже не помещались во дворе.

Варвара улыбнулась и спросила о доставке. Я перечислил муку, дрова, полотно и лекарства. Об игрушках умолчал, но Лебедев немедленно сообщил и о них. Мать Варвары удивлённо посмотрела на дочь.

— Я не распоряжалась игрушками, маменька. Но если помощь дана от моего имени, разве я могу быть против?

— Через неделю вам придётся благодарить при дворе людей, которые станут благодарить вас.

— Тогда Борис Петрович должен написать мне, за что именно я благодарна.

— За возможность потратить ваши деньги, — сказал я. — Это редкая честь.

Иван Симонович вошёл, когда я мыл руки. Он поинтересовался, приняты ли припасы, и удовлетворённо кивнул, узнав о книге расходов. Долг он считал уплаченным аккуратно и, вероятно, не собирался позволить мне отказаться ещё раз.

Осмотр начали с донорского места. Женщины поставили ширму, помогли Варваре лечь и открыли только наружную сторону бедра. Рыбье покрытие уже почти отделилось само. Под ним розовела влажная поверхность, местами затянутая тонкой молодой плёнкой, без гноя и неприятного запаха. Края оставались чувствительными, но воспаления не было.

Лебедев приблизил свечу и долго рассматривал рану.

— Здесь вы тоже снимали кожу? — спросил он.

— Тонкий верхний слой.

— И это место уже закрывается само?

— Не само. Варвара Ивановна, её кровь и хороший уход сделали большую часть работы. Я лишь выбрал, откуда взять ткань.