Град Петра

Иван Симонович долго молчал, затем потребовал ещё раз назвать все опасности. Я назвал: кровотечение, воспаление, гибель пересаженных участков, новый рубец на бедре, повторная операция. После этого он дал согласие. Благодарности в его голосе пока не было, зато появилась готовность исполнять распоряжения. Для начала хватало и этого.

Следующие четыре дня рыбья кожа оставалась на месте. На красных участках она держалась плотно и подсыхала по краям. Под ней не нарастали боль и жар, запаха не появилось. Варвара впервые позволила сменить наружное полотно без слёз и объявила, что готова простить линям их происхождение.

Два бледных участка на боку и плече не изменились. При снятии покрытия они почти не кровили. Граница погибшей ткани стала отчётливой. На пятый день я назначил пересадку.

Комнату снова освободили от огня и лишних людей. Мать Варвары осталась за ширмой; две женщины открыли только наружную сторону бедра, всё остальное закрыли простынями. Ломоносов занял место у изголовья.

— Сегодня до ста считать не стану, — сказала Варвара. — В прошлый раз вы всё равно помешали.

— Да-да.

Она уснула на пятнадцати. Я удалял погибшую ткань тонкими слоями, пока вся поверхность не начала давать мелкие точки крови. Слишком глубокий срез обнажил бы жир и лишил трансплантат питания; слишком осторожный оставил бы мёртвый слой. На плече потребовалось больше времени, чем на боку.

Затем перешёл к бедру. Широкое лезвие шло почти параллельно коже. Помощница натягивала её двумя чистыми полотнами, а я снимал тонкие полосы — достаточно прочные, чтобы перенести щипцами, и достаточно тонкие, чтобы они смогли получить питание от раны. Донорская поверхность выступила ровной росой крови. Её закрыли подготовленной рыбьей кожей и полотном.

— Дыхание ровное, — сообщил Ломоносов. — Пульс чаще.

— Крови потеряла немного. Уменьшите эфир и продолжайте считать.

Полосы собственной кожи я уложил на очищенные участки без натяжения. Между ними оставил узкие щели для отделяемого. Края закрепил тончайшей нитью, которую удалось найти у Шувалова, затем накрыл влажным полотном и мягкой повязкой. Пока трансплантаты лежали белыми клочками и ничем не доказывали будущей жизни.

— Закончено, — сказал я. — Теперь всё решит кровоснабжение.

— Значит, опять ждать, — отозвался Ломоносов.

— Хирургия большей частью состоит из работы. Остальная часть — ожидание последствий.

Варвара проснулась без рвоты, но на боль в бедре пожаловалась раньше, чем вспомнила о плече. Я дал ей малую дозу лауданума и запретил лежать на правом боку. Граф Гендриков выслушал отчёт, поблагодарил меня сухим поклоном и спросил, когда станет известен результат.

— Первые признаки — через два-три дня. Окончательно рано судить и через неделю.

— Вы умеете назначать сроки, которые нельзя проверить сразу.

— Болезни делают то же самое. Я лишь перевожу.

После пересадки Шувалов выделил мне комнату рядом с Варварой, карету и постоянного извозчика. Комнатой я почти не пользовался. Утром ехал к Вешнякову, который уже пытался работать лёжа; оттуда — в канцелярию, к Берестову и ещё двум больным, потом возвращался менять наружные повязки и проверять запах, жар, боль и цвет кожи.

— Вы опять спали в дороге, — сказал извозчик на третье утро, когда карета остановилась у дома Шувалова.

— Я только закрыл глаза.

— От самой канцелярии. Дважды будил на поворотах, чтобы головой стену не разбили.

— Значит, вы исполнили обязанности помощника. Сегодня поедем медленнее.

— Сегодня вы снова уснёте.

Он оказался прав. Я засыпал между двумя мостами, просыпался от остановки, входил к очередному больному и некоторое время вспоминал, какое сейчас утро. Дни различались состоянием ран. У Вешнякова вернулся аппетит. У Берестова заживал разрез. У Варвары на второй день пересаженные полосы перестали быть мертвенно-белыми; под ними не скапливалась кровь, края держались.

Это ещё не означало успеха. Кожа могла погибнуть на третий или четвёртый день, воспалиться, сдвинуться при одном неловком движении. Я заставлял Варвару лежать почти неподвижно, а она каждый раз спрашивала, сколько ещё часов осталось до свободы.

На четвёртое утро после пересадки я ехал из канцелярии к Шувалову. За ночь выпал свежий снег. Колёса вязли в серой каше, лошади шли шагом, и я впервые не спал: перед глазами стояли розовые точки на пересаженной коже. Они могли означать начало приживления. Могли оказаться последней краской перед гибелью.

Карета замедлилась возле невысокого каменного дома при церкви. У ворот толпились дети в одинаковых серых рубахах. Старшие таскали поленья, двое малышей делили корку хлеба, ещё одна девочка держала за руку мальчика, который едва стоял на ногах. Над дверью висела доска: дом призрения для сирых и оставленных.

Я смотрел на девочку и видел другую — худую, десятилетнюю, под белым светом операционных ламп. Осколок лежал между лёгким и сердечной сумкой. Четыре часа я вынимал его, останавливал кровь и убеждал себя, что успел. После той операции мне всадили нож в живот, и я открыл глаза уже в чужом теле, среди людей, для которых чистые руки казались причудой.

— Остановите, — сказал я.

Извозчик натянул вожжи и оглянулся через плечо, ожидая другого приказа. Лошади продолжали медленно тянуть карету вдоль ограды.

— Борис Петрович, до Шувалова осталось меньше четверти часа. Вы сами велели не задерживаться.

— Варвара спит, повязку раньше полудня не тронут. Остановите у ворот.

— Вы хотите выйти именно здесь?

— У самых ворот. Дальше я пойду пешком.

Карета встала. Дети у ворот перестали делить хлеб и уставились на герб Шувалова. Я открыл дверцу, ступил в снег и направился к дому призрения.