Страница 68 из 75
На шее выступала кровь от лёгкого прикосновения — хороший признак. Плечо кровило местами. На боку оставались два бледных участка, почти нечувствительных до эфира. Их я очистил лишь сверху и отметил очертания в журнале.
— Дыхание реже, — сказал Ломоносов. — Двенадцать за минуту.
— Уберите маску. Воздух.
Он отвёл маску, повернул голову Варвары и продолжил считать. Через минуту частота выросла. Я промыл рану и разложил подготовленные полосы рыбьей кожи внутренней стороной вниз. Они прилипали к влажной поверхности, повторяя плечо и изгиб бока. Края закрепил редкими стежками там, где здоровая кожа позволяла, сверху положил мягкое полотно и широкую повязку без сильного давления.
— Заканчиваю. Эфир больше не давайте.
— Она получила меньше Вешнякова, — сказал Ломоносов.
— В ней массы меньше, причём разительно. Запишите результат, на будущее пойдёт.
Варвара открыла глаза, когда мы убирали инструменты. Она попыталась коснуться плеча, но женщина перехватила руку.
— Рыба уже на мне?
— Уже.
— Значит, мне нельзя есть линя, чтобы не обидеть родственников?
— В ближайшие часы вам вообще нельзя есть.
Боль оставалась, однако исчезло мучительное ощущение открытой раны. Я дал малую дозу лауданума, проверил дыхание и дождался, пока Варвара снова уснёт. Только тогда Шувалов сообщил, что семья приехала.
Граф Иван Симонович Гендриков вошёл в библиотеку первым. Высокий, широкоплечий, в мундире, он меньше всего походил на человека, которого остановит закрытая дверь. Следом появилась мать Варвары и молодой офицер, назвавшийся её братом. Домашний врач стоял у окна и успел сообщить им достаточно, чтобы объяснение началось с обвинения.
— Вы покрыли мою дочь рыбьей кожей без согласия семьи? — спросил граф.
— С согласия вашей дочери.
— Ей четырнадцать лет. Она была испугана, ранена и одурманена опием.
— Согласие она дала. Моё вмешательство требовалось срочно, так что ждать вас не было никакой возможности.
Граф потребовал немедленно отвезти Варвару домой. Я отказался снять повязку ради дороги и перечислил опасности, стараясь объяснить, что сейчас у неё самое лучшее положение из возможных.
— Чистое бельё прилипнет к ожогу, — сказал я. — А достойный уход вчера предлагал масло и снег.
— Следите за словами, — произнёс брат Варвары.
— Я слежу за раной. За словами можете следить вы.
Молодой человек рванулся вперёд. Шувалов встал между нами, а граф остановил сына одним движением руки, сам оставаясь совершенно спокойным.
— Допустим, она останется, — сказал Иван Симонович. — Когда вы вернёте ей прежний вид?
— Никогда.
Мать Варвары побледнела. Шувалов попросил меня говорить осторожнее, но осторожная формулировка не меняла сути. Я описал два вероятных исхода. Красные участки могли закрыться сами. Глубокие, если подтвердится их гибель, заживут грубым рубцом, стянут плечо и останутся заметными у основания шеи. Другой путь требовал пересадки собственной кожи Варвары.
— Откуда вы намерены её взять? — спросил граф.
— С наружной стороны бедра, немногим выше края чулка. Если в ближайшее время придворная мода сильно не изменится, то донорское место никто не заметит, кроме её будущего мужа.
— Вы хотите изрезать здоровое тело девочки, которой предстоит выйти замуж?
— Иного выхода нет.
— Никаких новых опытов. Пусть плечо заживёт само.
— Заживёт, — согласился я. — Рубец станет плотным, потянет руку вниз и, возможно, не даст поднять её выше груди. Зато бедро останется нетронутым. Будущий муж наверняка оценит предусмотрительность, когда ваша дочь не сможет сама причесаться. И это не самое страшное. — я принялся загибать пальцы. — Шрам может утянуть кожу сильнее, и это потянет за собой лицо. Это раз. Красота девушки пострадает ещё сильнее, что помешает её службе при дворе. Это два. Во дворе пойдут пересуды о внешности девушки, что сильно повлияет на её эмоциональное состояние. Это три. Дальше продолжать?
Граф шагнул ко мне и схватил за край камзола. Брат снова оказался рядом. Ломоносов не двинулся с места — он наблюдал так же спокойно, как у эфирной маски.
— Вы забываетесь, лекарь.
— Я стараюсь, чтобы вы запомнили. Целая кожа под платьем не вернёт движение руке и не скроет рубец над воротом. Вы просите меня выбрать худший исход ради места, которое никто не увидит, кроме, собственно говоря, того самого будущего супруга.
— Вы гарантируете, что пересаженная кожа приживётся?
— Не просите у меня невозможного.
Пальцы на моём камзоле сжались сильнее, и шов возле ворота затрещал. Граф, кажется, услышал его тоже.
— Тогда как вы смеете настаивать без уверенности в результате?
— Потому что иной вариант почти определён. К тому же я доктор, а не шарлатан, потому говорю вам прямо о всех проблемах.
Мать Варвары спросила, сколько боли придётся перенести дочери. Первую операцию она уже выдержала под эфиром. Вторую можно было провести так же; донорское место будет болеть после пробуждения, зато само взятие кожи Варвара не почувствует.
— Вы уже усыпляли её этим средством? — спросил граф.
— Михаил Васильевич следил за дыханием. Всё записано по правилам канцелярии.
— Я отвечаю за подачу эфира, — сказал Ломоносов. — Опасность была замечена вовремя, пробуждение прошло спокойно.
Граф отпустил мой камзол. Поддержка Ломоносова подействовала лучше моих объяснений, хотя окончательного согласия я всё равно не получил.
— Решение примет Варвара Ивановна, когда сможет выслушать нас без опия, — сказал я. — Вы вправе советовать ей. Заставить меня резать её против воли не вправе никто, как и требовать отказа вместо неё.
— Она ребёнок, — возразила мать.
— Достаточно взрослая, чтобы жить с результатом нашего решения.
Разговор продолжился возле постели после полудня. Варвара выслушала отца, потом меня и задала только два вопроса: будет ли видно место на бедре в придворном платье и сможет ли она снова поднимать руку.
— Донорское место останется под бельём, — ответил я. — Движение плеча пересадка должна сохранить лучше, но заниматься рукой придётся долго.
— Кожа точно моя? Рыбьей на всю жизнь не останется?
— Только ваша.
— Тогда я согласна, — быстро определилась девушка и перевела взгляд на графа. — Батюшка, не смотрите так. Замуж меня выдавать вам, а рукой жить мне.