Страница 64 из 75
Глава 18
Дом Шуваловых встретил нас жарой, светом и бесчисленным количеством людей, что втягивали в своё общество. Однако я почти сразу заскучал. Людей было много, вот только речи их тянулись обо всём и ни о чём сразу. И чтобы дойти до истины, приходилось выждать многоминутный рассказ.
Лакей принял мою шубу, другой поправил воротник и отступил, признав поражение. Камзол Лебедева сидел прилично, однако среди расшитого шёлка я выглядел лекарем, позванным проверить кухонные ножи.
Ломоносов вошёл рядом и сразу оказался на своём месте. В карете он успел прочесть две записки и заснуть, теперь шёл сквозь толпу со спокойствием, достойным переплюнуть знаменитого Каа.
— Вы обещали короткий разговор, — напомнил я.
Ломоносов возразил, что обещал лишь представить меня хозяину, а о длине разговора разумно промолчал. Собравшиеся праздновали решение канцелярии; по его мнению, мне следовало терпеть последствия собственного успеха.
— Праздник в правила обращения с эфиром не входил.
— Считайте его опытом: выясним, сколько учёных помещается рядом с бесплатным вином.
Нас встретил хозяин. Иван Иванович Шувалов оказался моложе, чем я ожидал. Светлый камзол и мягкий голос делали его похожим на учёного, которому по недоразумению достался дворец.
Он обнял Ломоносова, выслушал сообщение о канцелярии и повернулся ко мне. Взгляд задержался на следах кислоты возле ногтей и рассечённой во время операции костяшке.
— Так вот кто две недели не выпускал Михаила Васильевича из лаборатории.
— Выпустить его было можно. Заставить уйти оказалось труднее.
Шувалов сослался на обратную версию Ломоносова, затем пообещал, что сегодня меня не станут допрашивать, резать или заставлять что-либо нюхать.
— После таких обещаний обычно следует самое неприятное.
Шувалов улыбнулся, но ответить не успел: его окружили гости. Ломоносов тоже исчез среди академических господ. Он знал, что среди двух десятков незнакомых лиц я предпочёл бы общество дохлой крысы, и всё же не оглянулся.
Большой зал занимал почти весь этаж. Вдоль стен и на двух люстрах горели свечи. Открытого огня было столько, что Фишер лишился бы чувств раньше первого больного. У дальней стены музыканты настраивали инструменты.
Я насчитал три выхода и одно исправное окно. Остальные гости искали знакомых и покровителей. Я искал воду и свободный проход.
Отступив к стене, взял бокал вина и держал его как часть одежды. Из еды попробовал рыбный пирог. Рядом немедленно возник сухой господин с лентой через плечо.
— Правда ли, что тайного советника Вешнякова резали спящим и он ничего не чувствовал?
— Во время операции — ничего.
Господин немедленно объявил новое средство совершенно безопасным. Я сообщил, что оно способно остановить дыхание. Он отставил бокал и напомнил, что Вешняков остался жив.
— Именно поэтому мы две недели учились не убивать остальных.
Он решил, что я шучу, и засмеялся. Вскоре слух о моей неразговорчивости опередил меня. Я получил возможность наблюдать: молодой офицер прихрамывал, у старой дамы дрожали пальцы, полный сенатор тайком расстёгивал камзол. При дворе болезни скрывали лучше долгов.
Возле музыкантов стояли три темноволосые девушки в светлых платьях. Самая младшая смеялась чаще других и поймала мой взгляд, когда я считал её дыхание после танца. Пришлось отвернуться к столу.
На серебряном блюде лежал запечённый карп, окружённый зеленью и лимоном. Я успел подумать, зачем его смерть потребовала столько украшений, когда рядом появился Шувалов.
— Вы весь вечер изучаете моих гостей. Много нашли больных?
— Хватит на приёмную. Только лечиться никто не согласится, пока может стоять прямо.
Я указал на его усталость и третий почти нетронутый бокал. Хозяин назвал наблюдательность опасным даром: при дворе за неё порой платили дороже, чем за лечение. Я заверил, что предпочитаю прежнее ремесло.
— Тогда расскажите о Вешнякове. Столица уже считает, что он вернулся к службе.
Я объяснил, что больной только начал принимать пищу, диктует письма лёжа и остаётся под наблюдением. Шувалов слушал внимательно.
— Пётр Сергеевич требует бумаги, значит, почти здоров.
— Он требовал их через два часа после операции. Я устранил ущемление, Ломоносов следил за эфиром, организм Вешнякова сделал остальное.
— Вы старательно делите успех. Неужели и вину делите столь же охотно?
Голос остался мягким, но разговоры поблизости начали стихать. Иван Иванович сделал ещё полшага ко мне.
— Ответьте как придворный лекарь. Человек умер на столе. Кто виноват: врач, который его резал, или Бог, который не пожелал спасти?
Я посмотрел на Ломоносова. Он слышал каждое слово, однако взял с подноса засахаренную вишню и отвернулся. Помощи не ожидалось.
— Вы спрашиваете о вине или об ответственности?
— Разве это не одно и то же?
— Нет. Врач отвечает за больного всегда. Виновен он, если пренебрёг известной опасностью, скрыл ошибку или взялся за то, чего не умеет.
— А если всё сделал правильно, но человек умер?
— Тогда ответственность остаётся, хотя вины может не быть.
— Удобное различие. Кто решит, всё ли было сделано правильно?
— Другие врачи, записи, вскрытие. Иногда никто. Это не освобождает того, кто держал нож.
Шувалов медленно повернул бокал в пальцах.
— Больной тоже отвечает?
— За то, что сообщил до операции и на что согласился. Помощник — за порученную работу. Врач — за решение начать и каждое действие после него.
— Богу вы оставили мало места, Борис Петрович.
— Бог не держал маску Вешнякова и не считал вдохи. Ссылаться на Него удобно после того, как люди перестали исполнять свои обязанности. Я предпочитаю сперва проверить человеческие руки.
Кто-то за спиной втянул воздух. Для первого появления в свете я сказал достаточно, чтобы исполнить предсказание Ломоносова и лишиться зубов. Сам учёный изучал вишню, словно от неё зависела работа Академии.
— А если врач сделал всё возможное и всё равно не спас?
— Он должен назвать каждое действие и объяснить, зачем оно было нужно. Я тоже обязан выдержать такой разбор, иначе мне нельзя давать нож.
Шувалов помолчал, затем поднял бокал.
— Хороший ответ. Особенно для человека, который мог спрятаться за чудом после первого успеха. Здесь многие охотно делят с Господом славу и оставляют Ему всю вину.